В столовой ужин накрывали под открытым навесом. За пределами освещенной полосы простиралась темная тихая ночь. Звезды на черном южном небе казались крупнее. Откуда-то доносилась музыка. Было 29 июля. Праздновались именины моей суженой. Судьба благоприятствовала мне. В столовой нас встретил дежурный, белокурый высокий поручик с казачьими усами, опущенными книзу. Это был Корниенко.
- Все офицеры ушли на именины к Степанову. Командир и музыкантов туда послал, - сказал нам Корниенко. - Водку будете пить?
Мы заявили себя непьющими.
- Потом научитесь, - спокойно заявил он.
Во время ужина появился высокий, тонкий белобрысый застенчивый кадет и стал нас тоже приглашать на именины. Это был брат именинницы, Жорж Степанов. Мы отказались. Появиться в большом незнакомом обществе было немного страшно. Утром Случановский познакомил меня с моим командиром роты, капитаном Сиязовым. Китель на нем был потрепанным. Да и самого его жизнь, по-видимому, трепала не раз и изрядно. Вид у него был несколько отсутствующий, нельзя сказать, чтобы рассеянный, скорее озабоченный. Часто курил и не много разговаривал. Мне сразу сказали, что он страдает запоем. Впоследствии он мне рассказывал о некоторых своих злоключениях. Генерал Церпицкий командовал корпусом. Он бил на дешевую популярность, поэтому неистово сквернословил.
- Здорово ..., - кричал он перед строем с добавлением нецензурных эпитетов по отношению к роте, которая чем-то ему не понравилась. В строю были офицеры. Они возмутились. Не нарушая устава, который запрещал коллективные жалобы, каждый офицер отдельно подал жалобу на корпусного командира Куропаткину. Церпицкому сделали замечание, а офицеров, во избежание вольнодумной группировки, перевели в разные захолустные гарнизоны. В другом случае Сиязову пришлось поссориться с командиром батальона. Его вызвали к командиру бригады и начали с криком грубо распекать. Он резко отвечал, нервничал.
- Отвратительное чувство, - говорил он мне. - Стою, руки по швам, и чувствую, что начинаю дрожать. Нарочно прижимаюсь к стене. Чувствую, что головой стучу об стенку.
Новый перевод. Задержка с производством из штабс-капитанов в капитаны. Производство это зависело от аттестации, и были случаи, что в этом чине засиживались на 7-10 лет в должности субалтера (младшего офицера).
Семья у него была большая, жена и дети бедствовали. Военное дело он знал хорошо, солдаты его любили. Но мешал запой. Проходило это так. Настроение падало. Сумрачно он занимался строевым обучением. Потом уходил в какой-нибудь кабак и там напивался до потери сознания. Солдаты знали, чем это кончится, и оберегали. При мне один раз унтер-офицер Крывуля нашел своего командира под забором, отвез его домой. Дней пять командир в роте не появлялся. Потом вышел озабоченый, энергичный. О его прогуле все молчали. Так случалось раза 2-3 в год.
Был и такой случай. Сиязов был дежурным по гарнизонному офицерскому собранию. Тут нельзя было не выпить. За одним из столиков компания ура-патриотов тоже изрядно подогрела свои патриотические чувства. Один из них встал и провозгласил:
- Выпьем за здоровье нашего обожаемого Императора!
- Для кого обожаемый, а для кого - неуважаемый, - пустил реплику Сиязов.
Это слышал подполковник Костылецкий, замкнутый тихий человек в очках. Он хотел написать об этом инциденте рапорт командиру. Нашлись люди, которые уговорили его не обращать внимания на пьяного.
Невольно напрашивается сопоставление со сталинским периодом, когда ура-патриоты на каждом шагу вопили "Да здравствует любимый вождь!" И что бы сделали при нем с Сиязовым. Племя подхалимов очень живуче и всегда падает ниц перед властью.
Сиязов прислал мне вестового и деревянную кровать с веревочной сеткой. Я совершенно не знал, что делать с вестовым. Утром он подметал комнату, чистил мне сапоги, приносил кувшин воды для умывания, а больше ему решительно нечего было делать.
Перед обедом на следующий день мы представились подполковнику Сухорскому и остальным офицерам, которые обедали в общей столовой. Капитан Степанов обедал дома на даче. Но он заходил в столовую, и мы к нему тоже подходили. Хорошая военная выправка, хорошо сшитый китель, пышные усы, эспаньолка делали его похожим на штабного офицера. Обращали на себя внимание блестящие, темного цвета глаза, которые не гармонировали с седыми волосами и с лысиной. Держался он скромно и естественно, стоял в стороне, так как не собирался обедать. (Папе было 44 года. - прим. Серафимы)
Михаил Антонович Сухорский с фигурой физкультурника, с небольшой рыжеватой бородой казался мне уже стариком из-за лысины и несколько безразличного отношения к нашим молодым развлечениям. Во время японской войны он был серьезно ранен, в бессознательном состоянии взят в плен. Там его лечили сначала в Японии, а позже в Париже. А в Самарканде в это время служили по нем панихиды. У него было много друзей. Холостяк, добродушный и веселый от природы, он возбуждал всеобщую симпатию, у многих был шафером, кумом или просто хорошим товарищем. За боевые заслуги его наградили Георгиевским крестом. Офицерский Георгиевский крест было труднее получить, чем Золотую звезду Героя Советского Союза. Кроме характеристики и описания подвига, составленного начальством, требовались свидетельские показания и протоколы. Вопрос о награждении решала выборная Георгиевская дума. Георгия первой степени имели только Суворов и Скобелев, а во время японской войны третью и четвертую степень получили около сотни людей.
Когда Михаил Антонович после выздоровления вернулся в Самарканд, его встречали как родного воскресшего человека и как Героя. В столовой мне бросились в глаза чернобородый, похожий на Пугачева капитан Пименов; похожий на штатского, с растрепанной длинной бородой, с рассеянным видом и с беспорядочными жестами капитан Кислов; низенький коренастый с длинной бородой, лысый, в очках, с громким голосом, часто неестественно хохотавший капитан Лебедев и сухой, седенький, скромный Игнатий Иванович Лясковский, больше походивший на странника по святым местам, чем на офицера, впрочем, держался он очень прямо, как молодой кадет. Высоким ростом и громким голосом выделялся также высокий близорукий брюнет Окороков. Из молодых офицеров заметен был Припусков как остряк и пьяница. Он пробовал писать стихи, готовился в Академию. А мне напоминал Казанского из "Поединка" Куприна. Но это казалось только на первых порах. Он оказался довольно заурядным офицером. В Академию не поступил, женился, был переведен в какой-то захолустный гарнизон.
Свободное копирование
