В Красноводск приехали утром. Солнце слепило нас, отражаясь на поверхности моря. На пристани нас ждали Тимофеевы. Анатолий присылал мне телеграмму в Соболево с предложением встретиться в Зябках, но я опоздал. Он ехал в Кушку, а его брат Николай - в Коканд.
Прежде всего, выкупались в море. Потом направились в офицерское собрание (клуб). Поезда приходилось ждать до вечера. Красноводск производил пугающее впечатление: жалкие домики, прожаренные солнцем, полное отсутствие растительности. Только около офицерского собрания торчало десятка два чахлых деревьев. На поливку их воду привозили из Баку. Для питья брали воду их опреснителя, теплую, солоноватую. Обедали, дремали в креслах, перелистывали старые журналы и газеты. Подали железнодорожный состав. После комфортабельных кавказских вагонов старенькие двухосные пыльные вагоны казались особенно убогими.
Проехали Геок-Тепе. Борщевский нам советовал посмотреть памятник Скобелеву. Пока поезд стоял, мы успели добежать до памятника и обратно. Памятник в голой пустыне был трогательно заброшен.
Не доезжая до Асхабада, видели в раскаленном воздухе мираж: деревья, реку. Борщевский сказал, что в этом месте ни оазисов, ни реки не должно быть. В Асхабаде в наш вагон села полная кокетливая брюнетка лет тридцати. При ней юный подпоручик, артиллерист, вылощенный, вежливый, скучный. В нашей компании кроме Гордиенки и Тимофеевых оказался еще подвижный крепыш Крылов и довольно бесцветный поручик Сапрунов. Крылов и Анатоль демонстрировали свои мускулы. Сняли кителя, заменили их чесучовыми рубахами без пояса, с расстегнутыми воротниками. Дама все время выглядывала из своего купе и сказала, что такие непосредственности ей нравятся. Артиллерист немедленно снял погоны и расстегнул одну пуговицу.
- Его надо отшить, - заявил Крылов.
Мало-помалу он вступил в разговор с дамой. А артиллерист на больших станциях покупал им нарзан и лимонад, то есть оказался на побегушках. К вечеру Крылов переселился в купе нашей попутчицы. У артиллериста был кислый вид. Наши симпатии были на стороне Крылова.
Появились станции: "Барханы", "Пески". Я с ужасом смотрел на работников этих станций. Как они здесь живут? Ни одной зеленой былинки. Вода привозная. Песчаные смерчи. Впоследствии я узнал, что строитель этой железной дороги, Анненков, среди английских и немецких инженеров известен как выдающийся инженер, примерно такого уровня, как Лессеж, строитель Суэцкого канала, или Эйфель. У нас, к сожалению, он почти не известен. Между прочим, для борьбы с песчаными заносами он первый применил щиты, которые теперь применяются против снежных заносов. Если представить себе тогдашний уровень техники, надо удивляться, как можно было двигаться через безводную знойную пустыню с материалами, продовольствием, инструментом, как прошли здесь изыскатели, нивелировщики.
В Мерве в нашем вагоне появилась пикантная, немного крикливо одетая женщина с корзиной фруктов.
- У моего отца здесь имения, и я приезжала сюда из Ташкента. Люблю путешествовать одна, самостоятельно.
Начала угощать своих соседей фруктами. Я сидел в стороне, читал. Шаблонный разговор быстро истощился.
- Позвольте Вас угостить виноградом, - обратилась она ко мне.
Я подсел ближе. Мне показалось, что она говорит с польским акцентом.
- Вы полька? - задал я вопрос.
- Да, а как Вы это угадали?
Я сказал несколько фраз по-польски. Она ответила так же плохо и неуверенно, как и я. Кроме того, невежливо было говорить на иностранном языке при людях, которые этого языка не знают. Далее мы говорили по-русски, но она обращалась ко мне чаще, чем к другим. Это мне льстило. Постояли немного в тамбуре вагона. На какой-то большой станции вышли на перрон. Я взял ее под руку и начал таять. Когда поезд тронулся, меня позвал к себе Борщевский. Он ехал в первом классе. Через окно видел мои успехи.
- Предупреждаю Вас, поручик, что Вы напрасно ухаживаете за этой женщиной. Это безусловно проститутка.
- Господин Полковник!..
- Успокойтесь, мой друг, поверьте моей опытности. Она знает, что Вы едете прямо из училища, что у Вас, вероятно, есть деньги. Берегитесь.
Я был смущен, сразу остыл и больше к ней не подходил.
На прощанье Борщевский сказал, что у него в Зеробулакском батальоне есть приятель Подполковник Сухорский, предлагал передать ему привет. Сказал, что он поручает меня покровительству Сухорского. Я считал тогда себя поляком. Борщевский и Сухорский были тоже обрусевшие поляки, это нас и роднило. Мы все нет-нет да и испытывали щелчки от "истинно русских" русификаторов. Например, в стенах юнкерского училища запрещалось говорить по-польски. Законоучитель священник всячески подчеркивал, что "схизматики" - враги русских. Впоследствии Сухорский был моим посаженным отцом, когда я женился.
Борщевский два раза заезжал в Самарканд к нам с Гордиенко. У нас одно время хранилось два каких-то старинных карабина, которые он где-то нашел в захолустных гарнизонах. Он всегда был бодр, подвижен, интересно рассказывал. Совершенно непонятно было, когда в газетах появилось сообщение: "В Киеве отравился полковник Борщевский. Причины самоубийства не выяснены." Для меня это тоже осталось тайной.
После "Песков" и "Барханов" сады Мерва, Чарджуя, Бухары казались оперными декорациями. Что-то искусственное было в полях, изрезанных арыками. Деревья росли только по краям арыков. Сплошных тенистых зарослей не было. Не было и хвойных деревьев. Долина Заравшана особенно обильно засажена фруктовыми деревьями и виноградниками. Но из вечно голубого неба не падала живительная влага, листья деревьев были покрыты пылью.
Свободное копирование
