1907 г.
В каком-то клубе ставили "преступление и наказание" с участием Орленева. Мы с Никанором смотрели спектакль с задних рядов галёрки, из-за столбов. Но содержание книги я знал. Когда к бледному нервному студенту подошел Мармеладов с фразой:
- Служить изволите?
- Нет, учусь...
мне показалось, что я их давно знаю. Это как раз те самые, о которых писал Достоевский. Лучшего исполнения за 50 лет после того я не видел. Раскольников, мармеладов и Сонечка Мармеладова играли без единой фальшивой интонации. Разумихин, мать и сестра Родиона Раскольникова играли совсем плохо, как в балагане. Я смотрел только на главных героев. Это было подлинное искусство.
Военные науки меня интересовали мало. Но их все же пришлось изучать. Особенно много было тактики. Очень добросовестный и скучный капитан генерального штаба Чернов изо дня в день знакомил нас с боевыми порядками, с походными колоннами, со сторожевым охранением. Учил, как рассчитать площадь для боевых действий, для ночлега, как рассчитать время. Это уже походило на науку.
Военная география занималась подробным описанием пограничных районов. Добродушный полковник Радус-Зенкович снисходительно относился к нашему невежеству, охотно отвечал на вопросы.
Администрацию, или описание организации дивизий, корпусов и армий преподавал интендант Катхэ - совершенно недобросовестный и неприятный человек. Он пропускал уроки, указывал, где найти штаты нужных нам соединений, как вести ротную отчетность. От его лекций в голове ничего не оставалось.
Весной начались частые выходы в поле на практику по глазомерной съемке по решению тактических задач на местности. Только водили нас на поля орошения, на пустынный Вилькомирский тракт. А живописные дачные места и живописные берега р. Вилии оставались для нас недоступными.
В мае или в июне в Вильно приехала мама с тетей Юзефой посмотреть город и помолиться на Кальварии. Я мало их видел. Они целый день ходили по костелам, а ночевали у Никифора. В это же время католики организовали грандиозное богослужение на площади около кафедрального собора и процессию по городу. До 1905 года католические процессии были запрещены, а теперь их разрешили, как говорили, под влиянием родственников старой и молодой цариц. На площади сделали высокий помост, где должен был совершать богослужение епископ в красной мантии, с высоким посохом, в черных перчатках. На голове высокая блестящая тиара. Вокруг площади - всадники-добровольцы в каких-то необычных костюмах: короткие куртки, длинные чулки. Финансировали все это крупные магнаты, а исполнители - хуторские шляхтичи. Много детей с цветами в руках. Молодые девушки в белых платьях, похожие на невест. Я видел эту картину только издали. Не было возможности пробраться через толпу, к тому же начинался дождь. Пока мы дошли до дома, промокли насквозь, а все наши женщины, в том числе и Елена, где-то укрылись. Мы сняли одежду, чтобы просушить, а сами легли спать. Так сорвалось торжественное зрелище, которое должно было мне напомнить о первой встрече с епископом в Лепеле, когда мне было лет 7. Теперь мне было 19 лет. В сущности, очень небольшой период, а как далеко я продвинулся в познании мира.
В первых числах июня мы выехали в корпусный лагерь рядом с литовским убогим местечком Ораны, Ковенской губернии.
Лагерь поражал своими размерами. Передняя линейка тянулась на несколько километров. На "зорю с церемониями" выходило больше 10 духовых оркестров. А местность, как везде вокруг стрельбищ и полигонов, - песок, чахлые сосны, безлюдье. Невдалеке было озеро, около него несколько бедных офицерских дач. Километров за 5 - большая дача Полковника Карзина, отвечающего за содержание оружия в военном округе. У него 4 или 5 дочерей. Самая испорченная из них - 14-летняя Галя, которая ломалась, кокетничала и влюблялась в юнкеров по очереди. Старшие тоже были довольно красивы. На этой даче были гости, человек по 10-15 юнкеров. Я не принадлежал к числу счастливцев.
Подымали нас рано. До стрельбища было далеко. Уставали мы порядочно. Но все же, после обеда, часов с 6 до поверки (9 часов) делать было нечего. Я привез с собой толстую книгу "История философии" и старался одолеть тяжеловесное изложение философских систем, начиная с греков и кончая Гегелем.
В это время мы особенно сдружились с Паэглитом, Пацевичем, Круковским. Круковский, бывший семинарист с большими рыжими усами, страсть любил театр, знал наизусть много отрывков из любимых пьес Островского, с удовольствием читал вслух новые книги. Декламировал отрывки из пьесы "На дне" Горького, "Огарков" Скитальца. Мы называли наш кружок "Греки под березой". Нас всех тянуло в эту атмосферу литературных интересов, которые позволяли на время забыть окружающую казарменную постылую действительность. "Поединок" Куприна мы прочитали еще зимой и поспорили немного на тему: правильно ли Куприн рисует типы офицеров. Поверхностное сходство нашего "батеньки" с капитаном Слив ограничивалось немногими внешними чертами. Что же касается культурного уровня - "батенька" Суетин на целую голову стоял выше строевых офицеров в изображении Куприна. "Поединок" был напечатан в сборнике "Знание", где сотрудничали Горький, Скиталец, Серафимович, Шмелев. Так, понемногу, мы знакомились с новыми писателями. Сборников "Знание" в нашей библиотеке не было. Отдельные номера приносили из города.
Приходил к "Грекам под березой" и юнкер старшего класса Шимановский. Он был из Лодзи. Вероятно, имел связь с рабочей средой. Смуглый, худощавый - он был похож на Каховского. О нашей действительности он говорил всегда язвительно, при этом кривил рот на одну сторону. По поводу моего увлечения философией он острил. Советовал познакомиться с учением Маркса.
Сидели мы под березой с чайником. Если были у кого-нибудь деньги - покупали в чайной копеечные булочки или баранки. Аппетит был всегда, но деньги случались редко.
Свободное копирование
