Лепель. 5 отделение.
Весной 1902 года во время большой перемены среди учеников появился худощавый, подвижный человек с белокурой, только что пробившейся бородкой, но сам похожий на подростка. На нем была рубаха-косоворотка, подпоясанная шнурком с кисточками и распахнутый пиджак.
- Где у вас учительская? - обратился он к Вильгельму, который был среди учеников.
Его сейчас же привели к заведующему и через несколько минут всем стало известно, что это новый учитель Виктор Викторович Астапович, который только что окончил учительский институт в Вильне. Он не походил на других педагогов не только по наружности. Через несколько дней он играл со старшеклассниками в лапту. Приносил в классы местные растения и вне программы заводил разговор о гербарии. Организовал хор из учеников, а потом были введены уроки общего пения. В. В. играл на скрипке. Не стеснялся стукнуть по голове смычком, если кто выделялся из хора волчьими интонациями. На уроках он мог вкатить затрещину ученику по шее. Зато в свободные часы читал нам Гоголя, рассказывал об опере "Жизнь за царя". Ходил с нами на экскурсии на берег озера, вместе с нами купался. В общем, его полюбили. Чувствовали, что он живой человек, а не начальство, не чиновник.
Типичным чиновником был Николай Александрович Костюкевич. Всегда аккуратно застегнутое форменное пальто, руки в карманах, очки, аккуратно подстриженная бородка и ответы на вопросы учеников сквозь зубы, нехотя, а вопросы ядовитым тоном. Впоследствии, когда я прочитал "Человека в футляре", мне казалось, что речь идет о Костюкевиче.
В 5 и 6 классах моим учителем был Астапович и от него я узнал очень много интересных сведений, о которых ничего не говорилось в учебниках. У меня уже была репутация хорошаго ученика, поэтому с меня было меньше спроса. За посредственный ответ ставили четверку. Но мучительно было стыдно самому, когда я чувствовал, что четверка мною не заслужена. Нахман Рабинович мог по полчаса и больше говорить у доски при ответах по географии и истории, но ему редко ставили пятерки. Лучше меня знал всегда уроки кудрявый розовый мальчик Левинсон. Конкурировал со мной и деревенский мальчик Плиско. Но он задавал неуместные вопросы и был дерзок. После стычек с Астаповичем, он оставался при своем мнении покаждому вопросу. В конце-концов он заболел и бросил училище.
На одной скамейке со мной сидел лобастый, с гладко зачесанными соломеннаго цвета волосами Марк Семенидо. Мы с ним увлекались чтением "Трех мушкетеров". Читали и дома и во время уроков, а когда нельзя было читать - переговаривались на тему из прочитанного и называли друг друга Атос, Портос, Арамис.
Был такой случай, что у нас в школе экзаменовалась девушка лет 16 на звание учительницы низшей школы. Она решала письменную задачу по арифметике и не могла с ней справиться. Она была изолирована в библиотеке. Мы видели через стеклянную дверь, что она волнуется. Разрумянившаяся, с чуть растрепавшейся прической, она казалась нам очаровательной. Марк знаками показал ей, чтобы она передала нам задание. Через щель под дверью к нам пришла записочка. Я немедленно решил задачу и таким же путем переправил ей. Мы с восторгом смотрели, как она спешно переписала решение, а записку нашу спрятала под подвязку в чулок. За то, что мы рисковали, нас дразнили "рыцарями". А Плиско заявил Астаповичу, что мы передали ей какую-то записку. Астапович вызвал нас в учительскую. Я сознался, что решал задачу, но старался уверить учителя, что задачу она решила сама. Астапович пожурил нас в дружеском тоне.
- Плохо, что вы меня ставите в неловкое положение. Я сам готовил ее к экзаменам.
Девушка экзамены выдержала. Мы ее больше не видели. Но пленительный образ взволнованной ученицы, которую мы спасли от двойки, долго служил темой для разговоров.
От Лосевой с квартиры мы ушли со скандалом, Вильгельм нагрубил ей. Уехали не попрощавшись. В сенях стояла кадка с водой. На ней была жестяная кружка. Выходя в последний раз из дома, Вильгельм сломал эту кружку, чтобы выказать свою злость.
Под влиянием Чухмана, сына содержателя гостиницы, Вильгельм стал делать долги. Они вместе пили пиво, покупали конфекты, побывали даже в притоне у проституток и Вильгельм заразился гонореей.
У Шульмана мы имели кредит: брали в кредит карандаши, тетради. Отец платил раз в месяц 2-3 рубля. Однажды в этом магазине появилось много книг. Умер акцизный чиновник Трэйтер. Его наследники куда-то уезжали. Нам предложили брать книги в кредит. Вильгельм взял однотомник избранных произведений Пушкина, сочинения Гоголя в 3 томах, Лермонтова в 3 томах, "Вестник Европы" за 1862 или 3 год, журнал "Новь". Вобщем, отцу пришлось заплатить огромные деньги, около 50 рублей. Попало и нам, попало и книгопродавцу. Но для Соболева это был клад. Читал эти книги в первую очередь я, но кое-что читали и Вильгельм и Флёра и Стадолицкие дядюшки.
После перехода в 5-е отделение меня устроили на квартиру к фельдшеру Яковлеву. Это был коренастый, невысокого роста человек, похожий на Короленко. Его жена, Васильевна, была ему под стать - ветхозаветная, работящая женщина. Квартирантов они взяли 4. Я, великовозрастный ученик Соколовский Антон - добродушный блондин, его товарищ - рыжеватый, ехидный Кошка и деревенский мальчик Синицкий. Соколовский и Кошка были сыновьями лесников. Они учились за счет помещика. Соколовский был из большой бедной семьи, а Кошка получил помощь помещика обманом. Знакомый столяр сделал ему игрушечную мельницу, а Кошка выдал ее за свою работу. Помещик решил отдать в учебу такого способного мальчика. Впрочем, оба они не отличались ни способностями, ни прилежанием. Они проучились года 2 и бросили это бесплодное занятие. Кормили у Яковлева хуже, чем у Лосевой, но мне у них нравилась патриархальная простота быта. Сын их учился в Полоцке в учительской семинарии, а дочь там же в епархиальном училище. Своих квартирантов они считали своими детьми. Яков Яковлевич по вечерам любил петь старые солдатскиеи народные песни. Пел он стоя, облокотившись на стол. Ходил с нами ловить рыбу на озеро. В этом отношении у него оказался хорошим помощником Синицкий. Нередко они хвастались перед нами 2 и 3 фунтовыми щуками и налимами. Все это, конечно, шло на улучшение наших обедов, которые большей частью состояли из щей и каши. По воскресеньям хозяева ходили в церковь, а мы в костел. Васильевна пекла в этот день пироги и варила кофе из цикория с топленым молоком. Никогда потом я не пил такого вкусного кофе и не ел таких вкусных лепешек на постном (конопляном) масле. Ходили мы с Васильевной и по грибы.
По вечерам Яковлевич любил поговорить с нами о наших школьных делах. Интересно рассказывал о своей военной службе. Изредка у них бывали гости. В кампаниях Яковлевич любил выпить, становился особенно веселым, разговорчивым, но ученикам водки не давал и не выходил из рамок приличия.
Ученики по очереди ставили самовар, топили печи, носили воду. Я был освобожден от всех этих работ во-первых потому, что мой отец походил на помещика, а во-вторых из почтения к моей учености: я уже был в 5 отделении, а все остальные были в 3-ем. Почтение это разделял и сам Яковлевич, который выслужился из ротных фельдшеров и в грамоте был не силен.
Ко мне приходило много товарищей списывать задачи по арифметике и геометрии, которые я решал лучше всех, и проверить сочинения. Я охотно всем помогал. Вероятно хозяевам это надоедало, но они мне ничего не говорили, а я догадался о надоедливости посетителей много позже. Учился в 5 классе я еще лучше, чем в четвертом. Мне приятно было ежедневно узнавать что-нибудь новое. Но надо было не только узнать, а и повторить и рассказать, если вызовут, при всем классе. Это было не так интересно. При моей застенчивости это было трудно. Трудно и стыдно, если неудачно ответишь. Поэтому я пересиливал себя: останавливался на очень интересных местах, когда очень хотелось итти вперед, и начинал повторять пройденное неинтересное.
Еще с 3-го отделения я взял за правило во время экзаменов вставать в 6 час. утра, летом купаться, и заниматься весь день. Это было тоже очень трудно. Очень хотелось спать, очень хотелось побегать. Но я был беспощаден и изо дня в день закалял свою волю.
В Лепеле появился учитель танцев. Смазливый стройный еврей в коротенькой, спортивного вида, тужурке и с большим количеством жетонов и брелоков. В городском училище появилось объявление, что за 4 рубля можно научиться танцевать мазурку, вальс и другие танцы, всего 12 танцев. Мои родители решили сделать из меня светского кавалера, хотя в то же время им советовали отдать меня в духовную семинарию для подготовки в ксендзы. Уроки танцев давались в одном из наших классов. Приходил и Астапович, разучивать мазурку. Дома я повторял упражнения.
В это время приехала лечиться Эльжбета. У ней туберкулез уже почти совсем разрушил легкие. Но родители надеялись, что городские врачи могут каждого вылечить. Яковлевы согласились взять ее на время к себе в комнату. Она грустила, кашляла и обижалась, что я мало был с ней, а убегал в холодные сени и начинал там танцевать. Она прожила в Лепеле около месяца и в совершенно безнадежном состоянии уехала в Соболево. Врачи не брались ее вылечить. Это уже была не та Эльжбета, с которой мы в Весницке читали книжки. Там она тоже танцевала и пела, а теперь это было жалкое беспомощное существо и нам было жалко и страшно смотреть на нее.
Свободное копирование
