Бодрящий август 91-го

Бодрящий август 91-го

Если сразу не записать, то память начинает нагло переиначивать события, словно желает застолбить свое право на вольное творчество. Тоже мне, свободный художник! Вот я уже точно не помню даты и последовательность, но было примерно так.

Три дня, которые развалили СССР

19 августа 1991 (красиво смотрится - три раза по 19) меня в съемной квартире, кажется, на Водном стадионе или Войковской, разбудил телефонный звонок, и моя однокурсница (в недавнем прошлом) Юля Горячева сообщила, что по Москве идут танки (или 'к Москве идут танки'). Я быстро собралась и поехала в редакцию газеты 'Известия' на Пушкинской площади, где тогда работала спецкором при секретариате еженедельника 'Неделя' (приложение к 'Известиям').

И потом три дня я оттуда связывалась с разными знакомыми и сообщала о том, что творится в центре (и города, и событий, так как могла в окно наблюдать первое, а второе черпать из уст репортеров в коридорах и столовой редакции). Самым занимательным был комендантский час, почему-то придававший значимости происходящему и дававший повод волноваться и воспринимать все почти всерьез, но с приключением.

Видимо, мне не хватило в школьные годы игры 'Зарница'. Она у нас просвистела формально, банально, практически фиктивно, для галочки, в городских условиях со скучными заданиями. Я, насколько помню, была ответственной от нашего класса за участие в этом мероприятии и держала связь с пионервожатой школьной дружины, женщины средних лет, которой это вожатство было не в радость, хотя по натуре она и в свои годы оставалась пионеркой. Возможно, обязанности наложили свой отпечаток, помешав ей повзрослеть. Мы не выезжали ни в лес, ни даже в поле. Так что игры считайте, что и не было.

Поэтому комендантский час я воспринимала азартно. И по вечерам, когда он приближался, я в последний раз кому-нибудь звонила, например, Понаровской, рассказывала, что произошло за день и приговаривала: мне пора бежать домой, а то скоро комендантский час наступит (в 21.00, кажется). И меня торопили: конечно, беги. И напутствовали об осторожности. Это было приятно.

А потом случилась пресс-конференция, на которой моя однокурсница Таня Малкина прославилась одним вопросом, хотя, как я помню, попала она туда в качестве журналистки 'Независимой газеты', с одной стороны от нее сидел Виталий Третьяков, главный редактор, а с другой, Андрей Караулов, редактор отдела, если не путаю. И вроде как именно они придумали задать такой вопрос, но сами не решились, зато Таня, бывшая тогда совсем юной и безбашенной (она в университет поступила сразу после школы и выпустилась из него, оставаясь все той же школьницей), встала и спросила: 'Вы не считаете, что совершили государственный переворот?' Возможно, формулировка была слегка иной, но суть такая.

Потом этот ее выпад долго вспоминали почти как подвиг. Мы не знали, что ГКЧП был липовым. И эти пожилые, трусливые, взнервленные, нетрезвые мужчины за столом сами боялись своей выходки больше, чем журналисты, сидевшие в зале перед ними. Так что Тане нечего было терять, она ничем не рисковала.

И наконец случилось 21 августа, когда пролетел слух о том, что Горбачева вывезли из Фороса на самолете, летящем в Москву. Что путч финишировал и можно расслабиться. Помню, что мы с двумя Галями и еще кем-то отправились через площадь в киоск, где продавали пиццу - он не так давно открылся и представлял интерес, как впоследствии стал заманчив 'Макдональдс'. Мы не видели пиццу во времена советской власти. Чтобы ее вот так на улице на вынос продавали. И недельцы отпраздновали победу света над тьмой поеданием этого экзотического блюда.

Как я стала защитником Белого дома

19 августа Борис Ельцин захотел совершить свой переворот, воспользовавшись удачным моментом хаоса в стране. Типа Ленина на броневике он хотел забраться на танк и возглавить протест против членов ГКЧП. Я сидела вечером в квартире хореографа и тогдашнего руководителя 'Независимой труппы' Аллы Сигаловой и брала у нее очередное интервью, активно занимаясь продвижением ее личности и защитой творческого потенциала перед теми, кто наотрез отказывался признавать ее хореографические способности.

Мне казалось это несправедливым, поэтому я строгала одно интервью за другим, пробивая их всеми способами в разные издания. И в разгар нашей беседы раздался телефонный звонок. Актриса Маргарита Борисовна Терехова прокричала Алле в трубку, что в данный момент у Белого дома решается судьба страны и нельзя неравнодушным гражданам оставаться дома, нужно всем идти туда, на баррикады, которые там якобы соорудили.

Терехова в своем энтузиазме была сродни Жанне д,Арк, силой ее убеждения тоже можно было поднять на штурм целую армию, так что нам ничего не оставалось, как подчиниться. Алла дала мне какое-то пальто, чуть ли не мужское, потому что я была легко одета для ночной прогулки, собираясь заночевать у Аллы (комендантский же час).

Мы вышли в пустой город и пошагали по Новому Арбату к Белому дому (несмотря на комендантский час нас никто не остановил - некому было). На месте увидели много людей, которые чем-то себя развлекали. Я не помню ни баррикад, ни костров, ни мужиков с самокрутками и самодельными орудиями для потенциального боя. Да и самого боя не помню.

Мы покрутились вокруг, Тереховой не нашли, заскучали и отправились домой. Я не очень поняла, какого нападения эти люди ждали и ждали ли, кто собирался их атаковать, разве что они просто нуждались в ощущении нужности и причастности. Ну, сплотились на миг. Получили удовольствие.

На следующий день я была в редакции, где опрашивали, кто что видел, кто где был, чтобы сделать общую публикацию по текущим событиям. Я сказала, что ночью навещала территорию у Белого дома. И написала об этом заметку.

А еще спустя время Союз журналистов попросил редакции прислать списки сотрудников, которые отличились в эти знаменательные дни. И ответственный секретарь 'Недели' Станислав Викторович Сергеев, под чьим началом я трудилась, сказал, что вписал меня. А мне было все равно.

Как и позже, когда меня пригласили получить значок защитника Белого дома. Ну, получила. Услышала, что они собираются продвинуть идею медали, и меня могут вскоре пригласить для обмена значка на более весомую награду.

И году в 1993-м, когда Ельцин уже был Президентом РФ, мне вручили медаль и удостоверение с его автографом. Так я стала "Защитником свободной России" (Указ Президента Российской Федерации от 18 марта 1993 года номер 365 с формулировкой: за исполнение гражданского долга при защите демократии и конституционного строя 19-21 августа 1991 года).

Уж не знаю, является ли это государственной наградой, если даже медаль памяти Пушкина к его юбилею, кажется, столетнему, фигурирует как более значимая по рангу (есть, оказывается, такой ранг, согласно которому медали следует помещать на одежде справа налево или наоборот).

А на следующий день после краткосрочного ночного пребывания у Белого дома, мы прогулялись с Сигаловой по городу и купили ей чайник в одном из не так давно открывшихся магазинчиков, где можно было поймать какой-нибудь дефицитный импортный товар в период отсутствия всего и наличия спецпайков по талонам в редакции 'Известий'.

Кроме продуктовых пакетов (в одном, помню, была баночка орехов пекан из Китая, сами орехи, впервые попробованные, мне очень понравились, только мешала сахарная пудра, которой они были присыпаны, придавала приторности и без того сладкому пекану. А в другом пакете была банка ветчины куском, наверное, из США) еще давали талоны на промтовары, например, духи. Как-то по моему талону, который мне был не нужен, и я щедро подарила его Сигаловой, она купила в парфюмерном на Тверской флакончик своих любимых, уже не помню каких.

Вот этим чайником август 91-го мне запомнился больше, чем ГКЧП, даже несмотря на три жертвы, которые я считаю больше похожими на несчастный случай, чем на сознательное проливание крови ради дискредитации путча или показательной жестокости командующего танками.