А вот Адель Зандрок всегда была индивидуалисткой, личностью непоколебимой и неприступной с совершенно другой точки зрения.
Адель (мы все называем ее так с полным уважением) для рядового кинозрителя - "комическая старуха" немецкого кино. Она глубоко страдает от этого. Актерская судьба ее драматична: когда-то красивая женщина, настоящая сценическая "светская дама", знаменитая героиня "Бургтеатра", она объездила всю Европу со своей лучшей ролью "дамы с камелиями".
Красота вянет, патетика остается, а времена меняются: то, что когда-то потрясало в жесте, в интонации, уже не пользуется спросом или становится просто смешным.
Адель Зандрок остается явлением, достойным уважения; и все же как актриса она - как многие - не приспособилась к переходу в старость. Ей угрожает забвение, уход в небытие. Дела у нее плохи.
И тут кто-то открывает ее удивительно смешное дарование. Она снова при деле - уже как "комическая старуха".
Внутренне она отторгает это амплуа, живет воспоминаниями о своем великом прошлом, игнорирует то, что происходит вокруг нее, или все зло вышучивает. Меня - всегда величественно - Адель одаряет милостью своей дружбы. Она зовет меня "Мышка", и мне не раз доводилось быть свидетельницей как веселых, так и очень серьезных ситуаций.
Вилли Эйхбергеру, молодому, с ослепительной внешностью актеру, она как-то говорит:
- Вы-то мне еще нравитесь, молодой человек, да боюсь, что я вам уже нет...
Однажды, фотографируясь с ребенком, который совершенно голый пищит в колыбельке, Адель направляет свой лорнет ему пониже пупка и бормочет:
- Да это мальчик, если мне не изменяет память...
Как-то в полдень она приходит ко мне в гардеробную и утверждает, что наша общая гримерша подвела мне глаза более ярко, чем ее собственные. При этом мои ресницы накрашены голубым, а у Адели - коричневым.
Она вызывает гримершу и начинает кричать на нее:
- Хотите стать корифеем в своем деле? Не возражайте мне. Если хотите, то немедленно озаботьтесь тем, чтобы впредь я выглядела так же, как Мышка...
Я во время этой сцены с чистой совестью ем пироги, которые мне дала с собой мама.
- Что это ты ешь? - строго экзаменует меня Адель.
Я объясняю, что это русские пирожки с капустой, которые мы сами печем дома.
- Скажи-ка, пожалуйста, своей маме, чтобы она пекла и для меня, ведь я так люблю все русское. - Она поднимает очи горе и погружается в мечтательные воспоминания: - Если бы ты знала, кто в те времена всё бросал к моим ногам, когда я гастролировала с "Дамой с камелиями", - великие князья, а однажды уж одним-то из них я полакомилась. Я бы и царя не пощадила, думаю, да жаль... жаль, он уже был болен. А вообще - мужчины! Все они трусы, моя дорогая Мышка, все... ну, скажем так: почти все. Я понимаю, почему ты не выходишь снова замуж. А ты знаешь, что Артур Шницлер был моей большой любовью?..
Я замялась.
- Так знаешь или нет? - спрашивает Адель с легкой грозой в голосе.
- Не знаю, - послушно и искренне отвечаю я.
- Ну, - торжествует она, - это была моя великая любовь! Но не спрашивай, чего мне стоило покорить его. Сначала, как это приличествует даме, я ждала его любовных признаний. Я предоставила ему для этого достаточно возможностей: в театре, после театра, но он постоянно избегал оставаться тет-а-тет. Тут я узнаю, что он любит устрицы. Приглашаю его к себе домой, велю подать из ресторана несколько дюжин устриц и много шампанского. Мы наслаждаемся, Мышка, наслаждаемся - устрицами и шампанским... А я флиртую с ним на грани приличий. Часы в гостиной бьют, бьют снова и снова. И что затем происходит, как ты думаешь?
- Полагаю, что господин Шницлер...
- Та-та-та, господин Шницлер, - перебивает меня задетая Адель и неприязненно продолжает: - Артур хватается за новую бутылку шампанского, но тут я перенимаю инициативу. "Сначала марш в постель!" - командую я. И ты не поверишь, Мышка...
Морщинистое лицо Адели разглаживается:
- Это помогло...
Не могу сказать, насколько она привирает или говорит чистую правду, рассказывая свои истории, - об этом, пожалуй, никто не знает, кроме нее самой.
Свободное копирование
