Площадь Разгуляй - 92

Глава 90.

…Надо сказать: вот это вот «правомерно» Израиля Львовича, вкупе с образом Куликовской битвы, с какого–то времени начало меня «доставать». Не из–за принципиальной неправоты его. Ведь памятной ночью 1939 года вовсе не гипотетические «татары» налетели на братьев Сегалов. Но в час их, безусловно заслуженного ими послепраздничного отдыха, — а если быть точным, в кульминацию редчайшего для них радостного расслабления по возведении ими, наконец, Долгожданного Собственного Гнезда, — низверглась на них внезапно, надеясь сокрушить и раздавить — неимоверной могучести и всеохватности тупая беспощадная машина государственного по–давления, по природе своей исключающая спасение ее жерты.

Достало же меня это потому, что мои Сегалы — люди, в принципе, законопослушные, но, тем не менее, свободные — мужественные потому, — чудесным образом не приняли и на этот раз (вспомним «их» погромы!) рабского «здравомыслия» гонимого на бойню человеческого стада, в которое «красная» и «коричневая» системы превратили терзаемые ими народы. «Ошеломительным ударом» (как записал в «Воинские уставы» друг мой комбриг Георгий Самойлович Иссерсон, сам затем вкупе с армией таких же шустрых своих коллег безропотно — дисциплинированно, строем — смаршировавший под сталинский топор) Сегалы разделались с налетчиками. Преподав неординарнейший предметный урок своим согражданам, как следует поступать с обнаглевшей и неуемной палаческой сарынью, купающейся в своей торжествующей безнаказанности.

И только много позже — скорее всего, уже во дни и ночи трагедии «разгрузки» Бакинского этапа на Волге в ноябре 1943 года — меня осенило вдруг: происшедшее в доме Сегалов было ни чем иным, как знамением — предупреждением Господним, равным, быть может, по значимости своей Библейскому явлению «Горящего Куста – неопалимой купине…

Предупреждение — как я понял, нам, евреям, в первую очередь.

Они были обыкновенными мужчинами, Сегалы. Мужиками. Настоящими только. Когда по освобождении мамы в 1953 году из Колымского небытия коллеги ее именитые, рассказав ей «по секрету» о схваченных НКВД врачах Украинской Повстанческой Армии, посетовали на «проблематичность спасения их», — намекая на какие–то ее особые возможности, она, возмутившись, бросила в лицо им, могущественнейшим оберегателям бесценного здоровья и самой жизни вождей: — Мне спасать их?! О, нет! Вырвать несчастных из лап палачей могут только мужчины, настоящие мужчины, мужики… не вы!

И они «нашлись». То было «по маминой части».

И вырвали, — яростным, быстротечным боем с большой кровью. Не пожалев себя. Тем более, не жалея тех, кто им попытался помешать. Как братья Сегалы, вырвавшие из лап смерти самое дорогое — семьи свои.

Признаюсь: тем, кто тогда спас врачей, я рассказал об Абе, Моисее и Льве Сегалах задолго до их мужественного решения силой освободить плененных спасителей.

Итак, Сегалы были настоящими мужчинами. Но героями не были. Хотя бы потому, что защищали себя и свои семьи. Героями были товарищи мои, спасшие украинских врачей. Из чувства порядочности и человеческой солидарности отдавшие жизни свои ради спасения совершенно незнакомых им людей, оказавшихся в беде.

Да, героями Сегалы не были. Они «просто» сделали все, что смогли. То, что могли, что должны были, что обязаны были сделать уважающие себя люди. Миллионы людей. В дома которых — в семьи их — из ночи в ночь, более трех десятилетий кряду в СССР, и днем и ночью, десятилетие, в самой Германии и в зонах ее оккупации, — врывались безнаказанно нелюди, уверовавшие, что им можно все!

Должны были, обязаны были, могли. Но не смогли. В СССР – убоявшись пули в сердце под небесным сводом, зная, что получат ее в затылок в подвальном. В Европе — устрашась смерти мгновенной, мучительно поджидая мучительную. Каждый — свою. А все вместе…

Нет! Права не имею давать Смерти ее имя. «Мертвые сраму не имут!». Все абсолютно.

От моих безгрешных младенцев, — трех погибших в «телячьем» вагоне Сибирского «кулацкого» этапа братиков не родившейся еще будущей жены моей, и пятерых племяшей моих маленьких, сожженных живьем белорусскими их соседями, — до величайшего грешника Жукова.

Малыши — они ангелы. А маршал «победы» загонял отважно – в Смерть — армии, фронты — народы. Миллионы своих сограждан. Но самому мужества не достало умереть достойно от десницы своей. Не говорю — «боем воспротивиться» той же изощренной травле! Где там…

Потому жизнь свою феерическую доживал страшно, ежечасно ожидая ареста и крысиной гибели в Варсонофьевском подвале. Слава Богу, упокоившись «в своей постели», безропотно до часу того «отъезжая» в ссылки и позор «военных округов» и заискивая до последнего дня — когда бояться давно некого было — перед последней шестеркой с Новой площади…

С моей женой мы были дружны с ним многие годы. Поэтому знаем, что он пережил. Недаром интеллигентный Бродский аккуратно напомнил всем нам:

…Воин, пред коим многие пали стены, хоть меч был вражьих тупей, блеском маневра о Ганнибале напоминавший сред волжских степей.

Кончивший дни свои глухо, в опале, как Велизарий или Помпеи… Спи! У истории русской страницы хватит для тех, кто в победном строю смело входили во вражьи столицы, но возвращались в страхе в свою…

…И вот — знамение. Предупреждение. Ничем иным событие ТО быть не могло!

Мысль эта пришла в критическое для психики моей время — в одну из ночных схваток у Волги тогда между карателями — силою огня пытавшимися заставить нас «разгружать» ТО, что осталось от загнанных восемью месяцами прежде в нефтеналивные баржи и там сгноенных людей, — и нами, порастерявшими разум из–за увиденного в трюмах.

Быть может, — и скорее всего — осенение явилось потому, что сцепившись с армейской силой, на поверку такою же беспощадной, что ворвалась в Дом Сегалов, мы, в безумии безудержного кровопролития, ощутили безмерное счастье освобождения из–под руин химеры удушающего волю и парализующего силы подлейшего, как оказалось, того самого «здравомыслия» — нашей способности услужливо позволять преступной власти безнаказанно отправлять нас под нож.

Именно поэтому ЗНАМЕНИЕ происшедшего в Москве у Разгуляя события воспринял я как ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. Конечно же, не относящееся к «красноглинскому» беснованию. Но — в силу его еврейской знаковости — к еврейству, судьба которого тогда же и обозначилась. Разумеется, к еврейству Европы… К нам с вами тоже.

Но из–за того, что осмысление значения происшедшего у Сегалов шло на фоне освобожда–ющего душу боя с убийцами, когда своя жизнь ничего не стоила и оценивалась лишь возможностью уничтожить вражескую. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ невольно «отливалось» в «оружейный» металл латинского номоканона: ПРЕДУПРЕЖДЕННЫЙ ВООРУЖЕН!

Не услышали его: Не поняли? Не вняли? А было–то оно не единичным — только в 1936–1939 годах множество семей боем воспротивились арестам!

Тем не менее — кто возьмется судить толпами ушедших в смерть, но так и не поправших ее смертью? Все они жертвы. И кто–то сказал предельно точно: «В любом случае положение жертвы — не пьедестал почета, и если нам есть чем гордиться, то, согласитесь, не тем, что нас убивали, изгоняли, жгли и травили, а тем, что, в отличие от других, которым тоже доставалось от более сильных, наглых и жестоких, мы как народ сумели устоять и выжить…».

Отвратительно обрекать на глумление миллионы жертв террора – сталинского ли, гитлеровского ли, вымазывая их Величайшую Трагедию патокою «…героизма Европейского еврейства». Не приходит же никому в голову марать память о десятках миллионов жертв ГУЛАГа «мужеством» их!

Героизм — повторяю — понятие штучное. И предельно обязывающее. Ищите героев. Их и из нашего маленького народа — не счесть.

И не только для заполнения мест на пьедесталах. Но для нас с вами. Ведь наша история Большим Погромом и ГУЛАГом не кончается. У нас еще все впереди. Мы еще не то увидим, если доживем и сохранимся для увидения.

Только Сегалов не забывайте! Не героев. Так, на всякий случай.

Они завещали нам, как надо вести себя каждому из нас. Вечная им память и пухом земля.

Маршалу Жукову — тоже. Отмытое временем от Большой Крови, имя его останется и в нашей еврейской истории. Только… Давайте побережем наши слезы, чтобы пролить их над чьим–либо более достойным прахом…

Не слова же ради, в том самом стихотворении «На смерть Жукова», поэт, а значит, пророк, сказал:

…Сколько он пролил крови солдатской в землю чужую! Что ж, горевал?

Вспомнил ли их, умирающий в штатской белой кровати? Полный провал.

Что он ответит, встретившись в адской области с ними? «Я воевал!»?..