Глава 64.
…С вечера Степаныч предупредил: завтра едем под Луховицы. В шесть утра встретились на Казанском вокзале. Взяли билеты. Поехали. В битком набитом поезде — день был воскресным — прели часа три. Вышли — солнце светило ярко, воздух звенел от свежести, вороны кружили над вокзальчиком, перекаркиваясь. Нас встретили кряжистый серьёзный седоволосый усач в чекистской форме — Михаил Егорович, и Ольга Тихоновна жена его — полная, низенькая, ещё нестарая голубоглазая, с круглым улыбающимся лицом, в идущем ей голубом платье. Они шумно поздоровались со стариком, обнялись. Со мной за руку подержались. Усадили в новый автобусик. Усач сел за руль. Мы понеслись. Ехали с час. В глубине леса открылись ярко окрашенные поля, разбитые на геометрически четкие участки с разноцветной зеленью. Друг от друга они были отгорожены высокими, в рост человека, прозрачными щитами – стеклом по металлическому каркасу, — аквариумы какие–то!
Настоящие оранжереи несколькими рядами заполняли дальние участки ближнего поля и совсем закрывали поле подальше.
Не поля — овощная фабрика! По цвету и форме зелени было видно, что овощи на участках — разного возраста. Все же дедовы огороды в Мстиславле научили меня премудрости различать ботву созревших овощей и неспелых. Машина остановилась.
Мы вышли. В нос ударили ярой свежестью запахи петрушки, мяты, сельдерея, еще чего–то неистово пахучего, терпкого, очень знакомого, но вылетевшего из памяти…
— Пахнет–то как замечательно! — крикнул я, забывшись.
— Чего бы не пахнуть! Каждая травиночка руками обласкана. И химии никакой! С этим у нас строго. Только навозом удабриваем. И тот — из ильичевского совхоза — проверенный. У нас так! — сообщила–пропела Ольга Тихоновна с нескрываемой гордостью. И торжественно закончила:
— Растим–то для кого!… То–то и оно!
Михаил Егорович, друг Степаныча, молчал одобрительно.
Помалкивал и Степаныч, покусывая сорванное с грядки луковое перышко. Мы снова расселись в автобусе, и хозяин погнал его к открывшемуся невдалеке совхозному городку. Был этот агрогород, по горделивой реплике хозяйки, «образцом социалистического сельского хозяйства». И его агроцентр выглядел ничуть не хуже того, что красовался в Москве на сельхозвыставке.
Не было сомнений, что проектировали здешний центр и «красный уголок» на московской выставке одни и те же архитекторы.
Но этот выглядел наряднее. И уж безусловно добротней, тщательнее были отделаны сами домики, и газоны вокруг, и уж, конечно, квартирка, куда хозяева ее завели нас к накрытому столу.
Я сразу заметил, что мой старик и хозяин дома связаны бы–ли какими–то очень далекими, но важными для них событиями.
Прежде–то Степаныч никогда о Михаиле Егоровиче не рассказывал. Ничего загадочного не оказалось: земляки, дружные с раннего детства, они вместе ушли в город, вместе горбатились на литейке у жлоба–хозяина, разом «заболели» небом, понаблюдав полет, окончили воскресную школу и пошли учениками механика на ипподром, где Уточкин — русский асс — «показывал класс»; здесь же окончили летные курсы и начали самостоятельно подниматься в воздух. Тут — война. Она их не разлучила.
И это обстоятельство спасло им обоим жизни. Да и пассажиру Степанычеву Янису Дореду. Ни Михаил Егорович, ни мой Степаныч профессиональными словечками не пользовались. Потому расхожей фразы «на гробах летали тогда» я от них не услышал. Они свои «Фарманы» хвалили — было за что. Когда в Галиции начался прорыв — Брусиловский, видимо, — они названий не уточняли, — летали они напеременку с Великим князем, авиационным главнокомандующим, начальником русского штаба. И вот, когда наших назад погнали, случилась у Миши незадача. Пришлось садиться «промеж австрияков». Плен, прочие неприятности были неминуемы. Но Степаныч выручил: сел рядом, забрал товарища с его пассажиром. С тем получил свой новый «Георгий». Вскоре Степаныч снова выручил Михаила
Егоровича. И при обстоятельствах почти что тех же, но был обстрелян, ранен в плечо и в шею. На этот раз пассажира у Миши не было. Зато вез он в точку на карте груз для сброса. И вот с грузом этим — ну никак, ни под каким видом попасться немцам он не мог! И вернуться с ним назад куда как стыдно! Поэтому раненый Степаныч, приняв на свой «Фарман» товарища и его груз, поднялся, вышел не без помощи Миши на точку и там сбросил тюк. Обидно было, когда полковник Дрентельн, командир преображенцев, сперва отказался им верить: «Больно у вас, — сказал, — все здорово случилось — один другого спас и все такое!» И обоих — на губу. Но означенная точка сработала! И Дрентельн поковылял на гауптвахту освобождать их и благодарить. Только пришлось ему повернуть в лазарет, где Степанычу успели сделать операцию: заведясь, полковник не заметил ранения летчика и загнал того за караул. Теперь Дрентельн целовал Степаныча, и вместе с четвёртым «Георгием» поздравил штабс–капитанскими погонами. С этими регалиями «проклятого царизма» благополучно пролетел пилот Панкратов Иван Степанович над промелькнувшими где–то и не задевшими его революциями и переворотами в кровавое месиво Гражданской войны, успев свозить над позициями последнего командира полка Кутепова и, снова — и не раз еще — попасть в операционную моей мамы. В конце концов он стал летчиком Красной армии. И теперь, мотаясь по фронтам, — от Украины до Дальнего Востока, — вывозил в небо красных главкомов: Тухачевского, Фабрициуса, Якира, Каменева, Фрунзе, Уборевича, Блюхера и самого председателя РЕВВОЕНСОВЕТа Троцкого.
О Троцком проговорился он, когда «Правда» 24 августа 1940 года сообщила о убийстве того четырьмя днями прежде. Дело было в больнице, Степаныч вовсе обессилел, говорил мало. А тут, узнав новость, сказал загадочно:
— Ну вот, и этого они добили… Последнего. Теперь им все можно — оглядываться не на кого… Ты хоть знаешь, каков он был? Нет. А был он — сравнительно с теми, кто рядом и вкруг него терлись, — вроде, Головой! Умницею. Только ум–то его – на бо–ольшой крови! На русской, на немецкой, на мадьярской, на латышской тоже… Если в том, что у нас в 1917–м, в октябре случилось, резон был хоть какой, — один он есть его установщик и попечитель… За то и ему тоже — Закон возмездия… Воздается всем, кому положено, — вживе или в смерти…
Свободное копирование
