Глава 38.
Проснулся среди ночи. В окне, затянутом шторой, — тьма.
Внизу только оба ночника в головах постелей мягко освещали сидевших на диванах. Это были незнакомый мне бригадир поезда и те же мои соседи. Шел тихий, неторопливый разговор.
Его тема оказалась близкой мне — о судьбах каких–то то ли ссыльных, то ли бывших заключенных. Я внимательно слушал бригадира — это он рассказывал…
— …Понимаешь, как получилось–то!… Вот как жить нам после этого? Дом конфисковали, скотину и живность всю разобрали в колхоз. Тряпки — и те отобрали. И остались мы голыми и босыми. Так ведь зима на улице, холод! А у нас детишек почитай с десяток. Да жена и обе невестки брюхатые. Как жить?
Помирать только. А тут еще команда с милиции — всех собрать и отправить к новому месту жительства! Шутка ли? С таким табором — и к новому месту! А место где? А нас ждет там кто?
Никто. Ну, тут, собрали, значит, загнали сперва в багажный сарай. Потом в вагоны — в телячьи. И — на Восток! Куда? Да в самую что ни на есть Сибирь — в Тюмень! Как ехали — вспомнить тошно. Одно: я сына схоронил, шесть лет было пацану. Брат – тоже сынишку малого, два года было. Другие горя тоже хлебанули порядком…
Ну ладно. Прибыли в Тюмень. Места, где приткнуться, нету. Пригнали в какой–то совхоз милицейский, а там все начальство вусмерть пьяно. А-а, — говорят, — враги народа прикатили, падлы! Ну, мы вас перевоспитуем, отучим шпионствовать, научим свободу любить!.. Вот так. И отогнали нас всех еще дальше в тайгу, за 120 километров на север, в ихнюю лесоповальную командировку. А у нас, обратно, новые покойники — еще трое детишек померло. И невестка Тамара. И так нам от всего тяжко стало, так заскучали мы — хоть руки на себя накладай… Не мы одни. Вместе с нами, с самого первого дня, еще одиннадцать семей мыкается, горе делит. И у их детишки помирают. И им хоть помирай!..
А на этой повальной командировке — ни избы, чтоб детишек и баб от мороза поберечь, — мороз–то все пятьдесят с гаком жмет! — ни топора, чтоб лес свалить и хоть костер зажечь — угреться. Все пропито, все растащено… Ну, гибель. Все. А пока мы огляделися, пока хватились — ханыга совхозный в кошевку упал, вожжи подобрал, мерина хлестнул и… Видали мы его, басурмана! Только издаля крикнул: «Захочите жить — сообразите сами, что к чему!» И как не было его вовсе…
Что ж нам делать? Как быть? Не знаю, даже помыслить не мог, что дальше с нами было бы, только на четвертый день, вечером, является к нам на табор человек. Именно на табор: мы вроде цыган поустраивалися — шалаши из жердей наломанных понаставили и лыком, — мы лыко на морозе обдирали! — лыком каркасы позавязывали, по каркасам еловые ветки понакладали.
Их же — на снег сперва внутре шалашей, а на другой день — по земле мерзлой, снег убравши. Сушняку насобирали — костры развели. Песку нашли немерзлого — в венцы его понасыпали внутре шалашей. И на песке тоже костерки поразжигали… Жить можно. Тепло. Сухо. А еда? Еды никакой. Ну, тут умельцы наши — бабы — грибков мерзлых и ягоды прошлогодней спод снего понабирали, а мы, мужики, — шишку кедровую, которая не осыпанная, понаходили… Не знаю. Не знаю…
Но вот — тут человек этот. Одет чисто, по–городскому. Конек у него резвый, сытый. И санки расписные, нарядные, с полостью. Он соскочил, и к нам. Так, мол, и так. Хочу, говорит, попросить вас подумать о моем предложении. А оно такое. Значит, недавно назначенный народный комиссар путей соопчения товарищ Каганович Лазарь Моисеич полную, говорит, переустройству делает железнодорожному транспорту. И нужны ему для такой героической работы добрые труженики. Лучше семейные. Кто труда не боится и всякую работу на железной дороге освоит. А за такой труд гарантировает товарищ Каганович полное обслуживание и высокое жалование. Конечно, приезжий свое гнет. А нам детишек нечем кормить. Но он, будто все понимает. Говорит: «Полость загните — разберете продукты.
Эти мерзавцы, говорит, совхозное начальство, пьянствует и ничего делать для вашего спасения не будет».
Мы к санкам кинулись. А там?! Чего только в их не было?!
И масло, и сало, и сахар, и молоко гущенное! Хлеб, только мерзлый, — мы его и гущенку при костре отогревали. Ну, наелись, почаевничали. А приезжий свое: «Подумайте». Ну чего тут думать? Уедет он, а нам помирать. Двинулися. И пришли за трое дней к станции Ялуторовская за Тюменью. Дошли без потерь: детишки в санках, бабы, кто сильно уставал, тоже подъезжали моментами. В пути по заимкам да в двух деревнях отогревались. И приезжий нам всем питания покупал. В Ялуторовской посадил он нас в поезд. И привез аж в купейном вагоне с едою и питьем — в Ярцево, где и живем. И что? А вот что. Нам, теперя, говорится: вы люди крестьянские, значит, работать умеете и работать любите. Так? Вот, мы вам работу предлагаем: рихтовка, допустим, и уборка пути, зачистка канав, замена шпал, по зимнему времени — уборка снега. И все такое. Самая, говорится, ваша мужицкая работа. Мы за нее вам платим жалованье. Но жить вам негде. Так? Мы просим вас срубить для себя барак — семейное общежитие, — это на первое время, пока дома себе не построите. Так? А мы вам за барак заплатим, как нашим рабочим–строителям. Выше нашего ставок нет. Можете проверить. Теперь, мебель всякую, что требуется на первый случай в семейный барак, мы вам даем без оплаты, даем и по–стели новые, посуду. Так. Теперь. Даем спецодежду на все случаи с обувкой — все новое. И на работу устраиваем всех взрослых членов семьи. Но детишки ваши должны учиться. Мы их посылаем в свои железнодорожные школы. А кто постарше и им работа нравится — мы их всех принимаем в свои техникумы.
И никто, никакая сволочь не скажет, что хлеб чужой едите, что, мол, ссыльные — и такая государственная работа! Теперь. Детишек ваших и баб со стариками, кто работать не может, их, перво–наперво — одеть и обуть надо? Надо. Для этого открываем Желдорторг, собственные наши магазины. И в них, каждому, что нужно, — за самую низкую цену, потому как государственная работа! Дальше. В семье заболел кто — бывает. У нас поликлиники–больницы свои, тоже железнодорожные называются. Доктора в них — самые лучшие, потому как, обратно, государственная работа! Так ведь и это не все еще! Говорят нам так: вы крестьяне бывшие. Значит, мечтаете об хозяйстве своем.
Не правда? Правда. Потому товарищ Каганович разрешает вам всем, кто работает по содержанию и охране пути, распахать сколь сможете обработать земли в полосе отчуждения. И сеять там, и собирать все, что захочите. И сады садить. И пчел во–дить. И скотину. При том — никаких налогов с вас, налоги платит железная дорога, потому как тоже — государственная работа. Ну, семенной материал, саженцы, элитный молодняк для расплода скотины и птицы — это само собой. Потому, что все ваши излишки с хозяйства, если договоритеся, наш же железнодорожный РабКООП купит. И еще. Вы у нас — государственные служащие. Ходить должны нарядно. Потому кроме рабочей спецодежды получает каждый от народного комиссариата каждодневную форму–одежду на зиму и на лето. С обувкой, чтоб в ней всегда ходить помимо работы. И кроме ей — еще выходную форму одежды, тоже летней и зимней, для праздничных дней. А еще узнал: если мои ребятишки захочат после десятилетки да в институт! — их по льготе примут в железнодорожные заведения учиться на инженеров! Вот… И теперь подумал я: «Ребяты! Живу–то куда как справней, чем до раскулачки! Так зачем же моих родителев кулачили, жизни их вместе с хозяйством, вместе со скотиною и со всем имуществом поотымали, зачем меня с женой мучили, зачем дети наши поумирали в дороге, зачем везли нас на голод и смерть? Или чтоб теперяшняя наша жизня нам раем показалася? Так она рай и есть. Другого не будет…»
…Соседи внизу чуть подсуетились. Достали из чемодана новые бутылки… Свежую закусь вынули… Бутылки откупори–ли ловко. Подложили закуски — колбасы с огурцами — к остаткам развороченной… Пододвинули к бригадиру… Бригадир, до того маковую росинку со столика не клюнув, тут оживился от такого дружества. Крякнув выпил–закусил с ними… Ещё выпил–закусил… Собеседники его подоткнули подушки и одеяла…Приготовились слушать дальше…
Я задремал…
Свободное копирование
