Глава 18.
…Григорий Маркович Ярон был из редчайших счастливчиков московской богемы, допущенных к ручке блистательной тетушки моей, Екатерины Васильевны Гельцер. Прима-балерина Большого театра[1], в молодости она по–крупному меценатствовала, помогая молодым художникам, в том числе Исааку Левитану. Тогда Гельцер была прелестной, в расцвете таланта и красоты, балетной дивой. С тех далеких уже дней воды утекло немало. Теперь это была своенравная классная дама, покровительница юных балетных дарований, как, впрочем, и траченых сединами «бывших». И за исключением двухчасовых — два раза в неделю — репетиций с переводимыми на сольные партии из кордебалета балеринами, сиднем сидела на даче или дома, принимая близких друзей, среди которых бы–ли блистательный Ярон и известный в те годы московский эстрадный конферансье Михаил Гаркави. Интерес к нему у Екатерины Васильевны возник давно и чисто практический: еще юным собирателем он прослыл тонким ценителем и очень точным оценщиком произведений изобразительного искусства.
Но, в отличие от всех известных ей жуков–скупщиков картин, Михаил Наумович Гаркави, по признанию истинных ценителей, был всегда и остался человеком безупречной репутации. Так сложилось, что дело он имел преимущественно с молодыми, начинающими художниками, постоянно взыскующими, где бы и чего пожрать. Покупая у них картины, Гаркави предупреждал:
— Сегодня, будь вы художником с именем, ваше полотно стоит в десять–двенадцать раз дороже той суммы, что я имею возможность вам предложить сейчас; если я умру до прихода к вам славы — вы рискуете… Но если в перспективе у вас будет оказия продать ее по настоящей или по более высокой цене, чем я вам сейчас предлагаю, я немедленно возвращаю вам вашу картину, а вы мне — ту сумму, что я вам теперь вручу.
Что скажете? Порядочно, да еще как! Не сомневаюсь – именно за эту его порядочность он и отмечен был вниманием Гельцер. Естественным было и членство Михаила Гаркави во всяческих закупочно–отборочных комиссиях и непременное председательствование этого самоучки–эрудита и ценителя в закрытых конкурсах–отборах картин молодых художников для именитых галерей и собраний. Самое главное, ищущие признания и заработка молодые таланты могли рассчитывать на поддержку и помощь этого удивительного в наш прагматический век… прекрасного врача–терапевта.
Самым естественным образом, к числу непосторонних Екатерине Васильевне относилась и Лидия Андреевна Русланова – супруга Гаркави. Обладательница совершенно поразительного контральто, блистательная исполнительница русских старинных песен, она была любимицей народа. Время от времени почти всю Вторую мировую войну Русланова чудесно пела солдатам на всех фронтах свои чудесные песни. И заслужила несомненное право на самое высокое воинское звание — Народной Героини. Хотя бы признательности тех, кто войну эту подготовил, развязал и хоть как–то отвечал, что ли, за ее результаты. Ни того, ни этого не случилось…
Почему оставила Русланова своего Михаила Гаркави? А ведь до войны на всех концертах в Колонном зале Дома союзов она постоянно с подмостков, — огромному, тучному, жеманившемуся у кулисы Мише Гаркави, — не уставала напевно твердить:
— Хоть ты, Миша, надоел –
Мне не надо нового!
Одного тебя люблю,
Десятипудового…
Потом она стала женой генерала Крюкова.
24 сентября 1948 года их арестовали. В постановлении сказано, что Русланова «…являлась женой генерала СА Крюкова В. В., арестован тоже, установила через него тесную связь с одним из военачальников, претендовавших на руководящую роль в армии и стране… всячески его популяризировала, приписывая незаслуженную славу…». Это все — к маршалу Жукову, на которого широко нагребался компромат.
Что к Жукову отношения, будто бы, вовсе не имело: Особое совещание (?) 7 сентября 1949 года, — за непозволительно даже для военного времени (с его чудовищными открытыми грабежами освобождаемых народов) грубую коммерческую деятельность, в частности, в блокадном Ленинграде (!) — приговрило новоблагословлённых супругов — каждого — к десяти годам каторги. Отблагодарило, вроде бы, за войну. Но постепенно взбешивоемому характером всё ещё постоянно раскрывающимися дичайшими деталями этой самой коммерции, лучшему другу всех советских певиц гуманными слишком показались и сам мизерный срок отсидки её. И даже сама Колыма…
Тем более, вмазать в это пакостнейшее дело самого маршала Жукова руководству СМЕРШ он не позволил… И вот, 7 июня 1950 года, — когда Русланова вкалывала благополучно и доходила на «общих» в Северо—Западного Управления, каторжный лагпункт 019 заменен ей был на страшную тюрьму Серпантинку под самым Магаданом. В этом ледяном аду, что был тогда на шестом километре Главной Колымской Трассы, у нее вторично случилось внутримозговое кровотечение. Казалось бы, порядочек! «Не будет человека — не будет и проблем». И мужская месть «кремлевского горца» осуществится промыслом Божьим. Ан, нет — люди вмешались, остававшиеся все еще людьми. Слушавшие её всю, Такую войну. Но представления не имеющие что тогда же Лидия Андреевна творила: научный сотрудник Магаданского центра (потом ВНИИ-I) Шкадов телеграфировал о случившемся с великой актрисой в Москву — в Генеральный штаб! «Всем! Всем! Всем!» — как и полагалось сообщать из недосягаемо–далекой Арктики на Большую Землю о чрезвычайном происшествии. Телеграмма дошла. Тогда было это немыслимым! Подвигом было работников почты! Только телеграфистка Вера Дмитриевна Павловых, из ссыльных Забайкальских казаков, была тотчас арестована. И при «невыясненных обстоятельствах» погибла в следственном изоляторе.
Адресат приказал срочно ликвидировать ЧП в УСВИТЛ!
Вспомнила армия о чести мундира. Разобралась, когда врезали ей по физиономии… И руководство ГУЛАГа поджало хвост. Распорядилось «…этапировать з/к Русланову Л. А. в больницу /…/ для лечения. /…/». «Могущества» армии хватило на перевод Руслановой с 6–го километра в Магадан. В больницу при пересыльной тюрьме. Наконец, из самой Колымы, из Арктики, — из УСВИТЛА — в ОЗЕРЛАГ № 7, в зону Иркутского Транссиба — на колонну 009 у Новочунки за Тайшетом. И только. Правда, рядом с 009, на колонне 035 «128–го километра» трассы обретался, тоже вконец доходя, новый её супруг — фитиль уже — генерал и герой Крюков. Но видеться им не позволили. Супругов освободили лишь по смерти Сталина…
…В первые дни начала нашей дружбы с Аликом я упросил
Евдокию Ивановну пригласить его «к нам», в Клуб строителей, на концерт. Куда еще мог я пригласить товарища — не в нашу же детдомовскую тюрягу! Среди номеров программы были и сценки из «Свадьбы в Малиновке», где я участвовал в массовке.
Но был там, конечно, и сам Ярон. А мне так хотелось познакомить его с моим другом — до Алика я же ни с кем Григория Марковича познакомить не мог. После концерта мы сидели у него в уборной, мазались гримом и представляли своих педагогов — каждый в своей школе. Потом мы с Аликом, прежде сговорясь, подарили Ярону свои рисунки — на память. Алик — два акварельных пейзажа, что написал он в прошлом году в Лебедяни. Я — несколько своих рисунков декораций и две акварели – мои самые любимые акварели — интерьеров моего исчезнувшего Дома, который я никак не мог забыть. И изображений которого никому не показывал. Помнил всегда, как пришедшие в наш дом разоряли его на моих глазах…
А тут, возбужденный присутствием моего товарища, наполненный радостью дружбы с ним, я вдруг особенно остро ощутил неведанное прежде по кичманно–детдомовской затурканности чувство признательности и к Ярону, и к Евдокии Ивановне за этот праздник души, исстрадавшейся, истосковавшейся по родительскому теплу. Они, они, эти добрые люди, возвратили мне тепло моего Дома и естественную возможность делиться этим теплом с дорогими мне существами… Вот, с Аликом теперь и всегда…
Свободное копирование
