Профессия: режиссер - 112

*

Я получил неожиданную возможность целую неделю смот­реть хорошие фильмы.

Прежде всего, бросилось в глаза, что они до удивления раз­ные. Настолько разные, что каждый раз приходилось привыкать к новой, незнакомой стилистике, к абсолютно иному человеческому восприятию жизни и искусства. Уже сама по себе такая разница очень и очень интересна. Обдумывая все эти непохожие друг на друга фильмы, приходилось удивляться тому, сколь непохожи друг на друга люди и как, объединяя всю эту непохожесть, долж­но было бы быть богато искусство. Как просто, кажется, понять эту как будто бы очевидную данность — в мире существует мно­жество разнообразнейших художественных мышлений, и чем больше ты узнаешь об этом разнообразии, тем (о, какая баналь­ная мысль!) ты становишься богаче. Иногда люди по тем или иным причинам сопротивляются познанию чего-то им неведомо­го в искусстве. От простого ли незнания или от надуманного ху­дожественного убеждения человек говорит себе: вот это я пони­маю, это мое, а это мне не нравится, потому что оно не такое, как то, во что я уже верю, что я уже люблю. Какое досадное самоог­раничение.

Конечно, после Феллини нелегко было смотреть фильм, пост­роенный на ином мышлении. Это был американский фильм ре­жиссера Богдановича «Последний киносеанс». Новый фильм дол­го казался мне бледным, натуралистическим по сравнению с «Клоунами». Но в тот момент (впрочем, надо захотеть, чтобы для тебя такой момент наступил), когда ты постигаешь, что в этом фильме другие законы, — неведомое тебе раньше произведение вдруг открывается и начинает вовлекать в свой мир.

Да, конечно, это совсем другой мир, чем у Феллини, но это мир, он существует, он есть, ты узнаешь о нем, ты начинаешь его чувствовать.

Потом я смотрел фильм Буньюэля.

Он рассказывал о бессмысленном, абсурдном времяпрепро­вождении «обыкновенных буржуа». Буньюэль рассказывал об этом по-своему, настолько по-своему, что от одной этой самостоя­тельности можно было прийти в восторг. Фильм о бессмыслен­ном существовании группы людей был построен как бы на бес­смысленной же, абсурдной манере повествования. Страшные, смешные и глупые сны перемежались с кадрами самой жизни, та­кой же страшной и глупой. Люди все время что-то ели, ходили друг к другу в гости, у всех у них — совершенно дружеские, нор­мальные отношения, притом до ужаса ненормальные, ибо все они обманывают друг друга, впрочем, не придавая этому никакого значения. Нелепица и пустота жизни тут передавались через за­мечательно выстроенную «нелепицу» всех художественных при­емов фильма. Это был гротеск, но совсем неизвестный по другим фильмам, не комедийный, впрочем, и не драматический, а выра­женный, если так можно сказать, через абсолютно серьезную обворожительную нормальность. И это как бы сверхнормальное восприятие бредового содержания придавало гротеску ранее не­известный, во всяком случае для меня, оттенок. Насмешка ощу­щалась в совершенно не насмешливых кадрах. И это не была зна­комая манера «держать серьез», играя комедию. Это была как будто действительно абсолютно нормальная серьезность, и на этот раз благодаря ей я как бы заново постигал абсурдность жиз­ни этих героев. То и дело действие прекращалось, и небольшая компания людей бодро шествовала по бесконечному шоссе, быст­ро, делово, энергично, весело. А затем, вне связи с этим, снова продолжался простой и нелепый сюжет.

Сзади кто-то спросил: «А что это значит? Тут какой-то символ; но в чем он?» В этом вопросе, к моей радости, не было злости от непонимания — было любопытство. И мне захотелось сказать, что тут все абсолютно просто, что этот бодрый шаг по шоссе есть простодушнейший образ бессмысленности и бесцельности их пути, в то время как сами они не чувствуют никакой бессмыслен­ности.

Куда вы так бодро идете? Никуда!

Какое наслаждение узнавать новый художественный почерк.