И вот я играю Мольера.
Я знаю смысл и знаю порядок развития сцены: драка, потом я устал, затем мне нужно завуалировать извинение.
А другой актер играет слугу, у него свой смысл и свой порядок. Когда я его буду бить — он будет защищаться!
Эту часть текста мы положим сюда.
Но Мольер задохнулся. Его удержали. И дали мокрую тряпку. Пускай теперь слуга «качает свои права», а я, Мольер, посижу, отдышусь — надо прийти в себя.
Сюда — вот этот текст!
Но скоро новый выход на сцену, надо поправить парик, а заодно незаметно пойти на попятный. Остаток текста — сюда!
Но текст будет выучен позже, а пока что можно пользоваться своими словами.
Но драться надо на совесть, и на совесть дышать, а потом как можно хитрей извиниться.
Живые зигзаги из плоти и крови!
Эти зигзаги надо понять, а потом из своей же плоти и крови заново сделать.
А вот еще сцена.
Мольер бросает свою жену, И женится на Арманде. Но Арманда — дочь жены, а может быть, и его. Мольер не знает об этом. Арманда тоже не знает. Знают жена Мольера и регистр — Лагранж.
Последний как раз и встречается теперь у гримерной Мольера с Армандой.
— Мне нужно туда проскочить,— говорит молоденькая актриса.
— А мне нужно ее не пустить,— говорит исполнитель Лагранжа.
И режиссер говорит:
— Давайте! — Он помнит, что главное — действие.
Но попробуйте сыграть эту сцену в том непосредственно действенном плане, как только что репетировали драку между Мольером и Бутоном, и вы увидите, что у вас ничего не получится!
То есть, конечно, получится, так как ничего нет легче, чем «пытаться проскочить» и «не пускать». Но ваше чутье вам тотчас подскажет, что в пьесе написано что-то иное.
Во-первых, Арманда ведет себя не столь простодушно. И если бы ей надо было просто пройти, она не стала бы терять столько времени на разговоры. Незаметно проникнуть к Мольеру было бы для нее достаточно просто. Но она не уходит.
Подняв кверху лицо, она будто дурачит Лагранжа и анцует, как бабочка, и держится гордо и недоступно.
Она любит Мольера. Это ее право. Разговор с Лагранжем ей нужен.
Она хочет узаконить свою любовь в глазах летописца мольеровской труппы.
А летописцу тоже приходится держать эту девчонку не руками. Руками ее и не удержишь: уйдет сейчас — придет потом. А если придет и брак состоится, можно ставить большой черный крест в регистре. Но открыто сказать обо всем нельзя — не проверено, да и неудобно. Можно только намеком. Но не мелким намеком, а таким, за которым «целая вечность».
И вот он пытается это сделать, не глядя в глаза, величественно, как история.
— ...Стоп!.. Я жду вас... Сюда нельзя!.. Уходите!.. Не могу вам сказать... Не то будет несчастье!..
А потом вдруг скисает, узнав, что она беременна, и становится старым. Закутывается в плащ и уходит.
Возможно, именно так простое действие становится сложным.
Свободное копирование
