Первые дни мая, открытое настежь окно, створки которого упираются в цветущую вишню. На небе ни облачка. Да и война ушла за горизонт, и все надеются, что насовсем. Поэтому и настроение у меня было соответствующим несмотря на дурацкий эпизод. Я отделался очень легко - небольшое сотрясение мозга у меня уже проходило. Кость повреждена не была, правда пуля довольно основательно вспахала кожу моего лба, было много крови, и голова была похожа на белый чурбан. Но это не мешало хорошему настроению. Я был на попечении очень милой "хохотливой" хохлушки - лейтенанта медицинской службы. Она по долгу службы (и без оного) часто подходила ко мне и мои руки невольно тянулись туда, куда не следует. Она их отбрасывала своими ручками, приговаривая: "Ну, що Вы товарыщ капитан, Вам такого сейчас нельзя. Опять Вам будет плохо".
Вот за этим занятием Иван меня и застал. Он принес с собой флягу - плоскую немецкую флягу, а я стал упрашивать мою симпатичную начальницу принести чего-нибудь закусить. Она долго сопротивлялась, уговаривая не пить - для меня мол де это очень опасно. А потом сходила на кухню и принесла два обеда.
Я выпил очень немного. Иван же - два больших полных стакана. По тому как он пил, по тому, как долго потом не закусывал, я видел, что в нем многое не в порядке. Нет, внешне все было очень ладно: он хорошо смотрелся, был уже подполковником, летал на новом бомбардировщике, орденов основательно поприбавилось. Но ушла куда-то залихватская удаль того старшего лейтенанта, с которым я познакомился два с половиной года тому назад. И я чувствовал у него внутренний надлом. "Да, укатали сивку крутые горки" - подумал я, невольно. И мне стало грустно от этого видимого надлома.
У меня же был совсем иной настрой. Я говорил о победе. Строил разные планы. Будущее рисовалось мне в радостных тонах. Я был горд тем, что наша страна сделалась самой могущественной европейской державой. Вековой спор между славянами и германцами раз и на всегда решился в нашу пользу - какая же нас ждет чудная жизнь! И много еще подобной чепухи я нес в тот веселый майский день.
Несмотря на хорошую дозу почти неразведенного спирта, Иван совершенно не захмелел. Он меня слушал и молчал. И молчание его было угрюмым, как и последующий монолог. "Интеллигент ты, сказал он с легкой усмешкой, и ничему тебя война не научила. Ты, что думаешь, там - он показал пальцем на потолок – что-нибудь изменилось? Та же сволота, думающая о собственной жратве, о власти, как была, так и осталась. Вот очухаются немножко, опять за свое возьмутся, опять сажать начнут. Без этого они же выжить не смогут. Да и все же эти "особняки" тоже ведь не могут без дела остаться. А самым главным всегда враг нужен без врага не проживешь, все сразу видно. Кто и чего! Какая без врага возможность людей в узде держать. Был немец, придумают американцев. Какая разница? Ты думаешь им людей жалко - кладут не задумываясь. Будут и дальше класть и класть. Ты что - и вправду им веришь?" И в том же духе, и в том же духе... А под самый конец: "Чего тебе - ты инженер. Дело всегда найдешь. Свое дело. А я что? Свое отлетал. Скоро спишут. Куда я денусь? Куда идти?".
И верно, как мне стало известно, его демобилизовали в 47-ом: к летной работе негоден! И уехал товарищ подполковник с четырьмя боевыми орденами Красного Знамени к себе на Украину. Работал, кажется, трактористом; рассказывали, что спился. А потом, то ли замерз, то ли утонул. Вот так и кончилась жизнь лихого боевого летчика, доброго и душевного, бесконечно смелого человека.
Я слушал его мрачные речения, столь контрастирующие моим мироощущениям и в меня закрадывались сомнения - а может быть и верно - рассвета нет и не будет? А если и будет, то ох как не скоро! И после ухода Ивана уже совсем по-другому смотрел на цветущую вишню в моем окне.
К моей медице я больше не приставал, и она по этой причине, естественно, утратила ко мне всякий интерес.
Свободное копирование
