* * *
5.8.1987
В верхотурском лагере я узнал, что республика немцев Поволжья уже не существует. Мне рассказали, как вдруг в одни сутки всех немцев буквально выгнали из республики вместе с коммунистами и всей интеллигенцией, в том числе и врачей Урбаха и Гразмюка, которые пользовались в народе большой любовью. Колхозников заставили бросить скот, кур, собак и прочую живность, а поскольку не хватало подвод и лошадей, людей погнали пешком, и только больных и стариков посадили на телеги. Недоеные коровы кричали от боли, рассказывали мне крестьяне со слезами. Люди не успели взять с собой достаточно продуктов, а пришлось идти месяц до Казахстана. Только прибыв туда, забрали мужчин в трудармию, а женщины и дети погибали на чужбине. Все это было страшно слушать. Были среди немцев счастливчики, которые списались со своими семьями и даже получали скромные посылки, но многие не имели никаких весточек от своих, что их очень деморализовывало и угнетало.
Я был новичком в лагере, а большинство были «старожилы», т.е. они здесь находились уже с зимы.
Мне пришла идея устроить вечер самодеятельности. В столовой после раздачи ужина собрались трудармейцы, но и вольнонаемные, например, начальник лагеря Целищев, много женщин, в том числе молодая женщина-врач Гинзбург.
Я ее помню с 1918 года. Она тогда была цветущая, лицо как персик, только что окончила Одесский мединститут и была направлена на работу в Севураллаг. Я помню, как меня с бригадой направили к Лозьве-реке на погрузку баржи продуктами, а на берегу стояла Гинзбург в окружении нескольких офицеров, прибравших ее к рукам. Мы таскали мешки с мукой и сахаром, весом около 60 килограмм, я на доске потерял равновесие и вместе с сахаром упал в реку. Гинзбург тогда ахнула. А теперь она меня узнала. Прошло с тех пор 4,5 года, и она была уже очень потрепана.
Так вот, я нашел среди трудармейцев какого-то профессионального певца из Москвы, который владел зычным баритоном и пел на этом вечере «Орленок, орленок», и некоего Гепнера, народного артиста Крымской АССР, прекрасно читающего короткие рассказы Зощенко. Я пел песни на немецком языке под гитару, чем вызвал восторги среди несчастных немцев, не смевших даже обращаться на родном языке. А затем я объявил танцы, играл на скрипке, и русские женщины, занятые в лагере, танцевали с молодыми немцами. Этот вечер поднял настроение у трудармейцев. Начальник лагеря обратил на меня внимание и сказал мне, что надо такие вечера чаще организовывать, у людей будет хорошее настроение. Я устроил два раза в неделю такие представления с танцами, после чего меня вдруг назначили нормировщиком в мастерских.
Я не имел ни малейшего представления о том, чем там люди занимались, и в течение двух месяцев нормировал их труд с потолка, лишь бы рабочие были обеспечены горбушкой. Заведующий мастерской Виллевальд, молчаливый пожилой человек, был мною доволен. Я еще помню механика Герхарда Штарка, молодого парня из Крыма. Он мне рассказал, что одно время был под следствием в симферопольской тюрьме, и что там сидел под следствием писатель Герхард Завацки, которого я знал из Энгельса. Он однажды явился ко мне домой и принес первую часть своего романа «Мы сами». Я рукопись отредактировал. Она в моей редакции сейчас опубликована в альманахе «Хайматлихе Вайтен». Через Штарка я узнал, что Завацки, физически слабый человек, был арестован и во время следствия избит. Позже я узнал, что он вскоре умер где-то в лагере около Соликамска.
Гинзбург я встретил через 5 лет в Свердловске, когда я в военном госпитале посетил Буяка после операции почек. Ей тогда было 34 года, а выглядела она на все 50: седая, замученная. Она вышла замуж за коменданта лагеря (не то Гофмана, не то Гофмайера), алкоголика, родила двух детей, а муж ее избивал, и ей было некуда деться. Ее родные, очевидно, погибли в Одессе, так как после оккупации Одессы она от них никаких писем не получала. Я с удручением помню эту встречу, ее безнадежный рассказ, ее отчаянье и безвыходное положение.
Свободное копирование
