Оглядываясь назад - 7

   * * *

   ГЛАВА 2

   МОЯ МАЛАЯ РОДИНА

  Теперь непосредственно о том районе центральной части Воронежа, где до войны стоял наш дом. Когда я вместе со своей бывшей одноклассницей Ниной Кирилловой пришел в свой первый приезд в Воронеж в 1972 году на нашу улицу, то есть практически через тридцать лет после отъезда в эвакуацию, то был не просто поражен, а воистину потрясен, когда увидел, что не только все дома, но даже все двухсотлетние липы, что стояли когда-то до войны вдоль нее тротуаров, так и оставались стоять на своих местах. Ни малейших изменений, словно и не было ни войны, ни этих тридцати лет, что прошли с тех пор, как я покинул эти места. И стоящая на углу К. Маркса и Ф.Энгельса 13-я школа (б, женская гимназия Нечаевой, построенная еще в 1866 году), и расположенный через дом от нашего дома старинный, уже наполовину первого этажа "вросший в землю" особняк ее прадеда, Городского Головы Н.Н. Нечаева, построенный еще в 1770году (сейчас в нем расположено Областное Управление Культуры), и стоящий напротив него троехэтажный особняк Сомовых, построенный в 1772году (в этом доме до 1915 года жил Самуил Маршак), и расположенный точно напротив нашего дома большой, построенный в 1887 году, дом б. Губернского Земельного Управления (до войны там размещалось ОблЗО) и, наконец, стоявший совершенно рядом с нашим домом, отделенный от него узким, шириной всего в три метра, проездом дом Мартынова (до революции в нем размещалась частная лечебница Лазаря Ширвинда - деда известного артиста Александра Ширвинда, а после революции и до самой войны в одной его половине была музыкальная школа, а в другой - райком комсомола) - все эти дома, окружавшие наш дом, как стояли, так и стоят на своих местах до сих пор, о чем свидетельствуют многочисленные фотографии, сделанные в 2004 году фотографом Усовым и опубликованные им на его сайте в Интернете. Оказалось, что не только эти дома на нашей улице, но и все другие дома, окружающие по периметру всю Никитинскую площадь, какими были до войны, такими и остались, абсолютно целыми и невредимыми и все с той же старинной "лепниной" на фасадах, а сильно пострадавшие от пожаров "Утюжок" и здание, в котором до войны размещался Госбанк, были полностью восстановлены.

   Ну, а что же наш дом? А вот его-то на месте и не оказалось. Я опоздал ровно на один год. Как я уже писал, 1971-м году его и еще несколько таких же небольших, старинных, дореволюционной постройки домов, образовывавших юго-западный угол площади Никитина, то есть перекресток улиц Карла Маркса и Пушкинской, снесли, и построили на их месте большой, красивый, многоэтажный дом, полностью замкнувший Никитинскую площадь с нашей стороны. Левое 0x08 graphic

его крыло, заходящее на нашу улицу, было поставлено фундаментом так, что его угол буквально сантиметр в сантиметр стоит на том же самом месте, где был такой же угол нашего дома, причем, настолько точно, что проезд в наш двор остался абсолютно таким, каким он был и до этого. Сейчас точно напротив этого проезда, на фоне домов Мартынова и Нечаева, то есть буквально в нескольких метрах от того места, где стоял наш дом, вновь установлен памятник Никитину, перенесенный из Кольцовского сквера (См. фото "Дедушка на горшочке"). Строители очень бережно отнеслись к двухсотлетней липе, которая росла напротив окон нашего дома, и не поломали ни одной ее ветки, так что большая ветка, которая смотрела прямо в окна нашей квартиры и, в том числе в мое окно, так и продолжает смотреть в аналогичные окна угловой квартиры второго этажа нового дома, расположенной точно на том же уровне, что и была наша квартира. Мне очень хотелось попросить жильцов этой квартиры разрешить мне хотя бы раз взглянуть на нашу улицу из этого окна, но дверь в первом подъезде этого дома оказалась закрытой на ключ с домофоном. А жаль. И лишь только тогда, когда я стал у угла этого дома как раз под тем местом, где когда-то был балкон нашей квартиры, и посмотрел на нашу улицу с этой точки, то именно в этот момент почувствовал, что наконец-то, война закончилась и для меня. Именно в этот момент, глядя на эту, до боли знакомую картину нашей улицы, на мою липу, глядя на расположенные напротив нашего дома особняк Сомовых и дом ОблЗО, на расположенные слева дом Мартынова и дом Нечаевых, а справа - на стоящие в другом конце Никитинской площади Большой Театр и "Утюжок", я почувствовал, что наконец-то приехал домой, что, наконец-то закончились для меня все эти странствия по Самаркандам, Германиям, Донецкам и всяким Текелям, Алма-Атам и другим временными остановками на пути к родному дому. Я долго стоял так, словно зачарованный этой сказкой созерцания картины моей Малой Родины, и благодарил судьбу за то, что, наконец, закончился для меня этот длинный-длинный, в три десятилетия, путь домой, и за то, что я, наконец-то, дома. Я обнял и поцеловал мою липу, обошел весь наш двор и даже заглянул через его высокий кирпичный забор во двор дома Нечаевых, как делал это много раз мальчишкой, когда жил в этом дворе. С большим волнением оглядел я всю, хорошо мне знакомую заднюю, выходившую в наш двор, часть дома Мартынова и убедился, что и она какой была до войны, такой и осталась.

   Как и до войны, в глубине нашего двора стоял все тот же маленький двухэтажный домик, на первом этаже которого был небольшой гараж на пару машин, а на втором - квартира, в которой когда-то жил дворник. Я поднялся по старенькой боковой лестнице к этой квартире и постучал в дверь. Мне открыла какая-то незнакомая пьяная баба и грубо спросила, чего мне тут надо. Я полюбопытствовал, может быть, она знает, не живет ли в новом доме кто-либо из тех, кто жил в нашем дворе до войны. Она обложила меня матом и захлопнула передо мной дверь. Но и тех нескольких секунд, пока длился наш "разговор", мне вполне хватило, чтобы увидеть через полуоткрытую дверь, что прямо напротив нее у стены стояла ...моя японская этажерка для книг. Ошибиться я не мог, так как этажерка эта была очень оригинально сделана из обожженных бамбуковых прутьев и составляла в свое время, вместе с шелковой ширмой, часть японского спального гарнитура, который папа купил когда-то еще в Макаровке у всё тех же "бывших партизан" (читай - махновцев), на всё той же ярмарке в Пенах (См. Часть 1, Глава 2).

   Конечно, было очень досадно, что я не застал наш дом до того, как он был снесен. Поэтому я попытался, как можно подробнее расспросить о нем своих бывших одноклассников. И Нина Кириллова, и Игорь Степанов и, особенно, Май Гончаров, который был в школе одним из самых близких моих друзей, жил недалеко от нас и много раз бывал у нас дома, все в один голос сказали, что дом этот все тридцать послевоенных лет каким был до войны, таким и оставался до самого того момента, пока его не снесли в 1971-м году. И несомненно, что все послевоенные годы в нем кто-то жил. Теперь я думаю, что моя бамбуковая этажерка, которую я увидел собственными глазами в квартире пьяной дворничихи через тридцать лет после войны, объективно свидетельствовала, о том, что и пожара в нашем доме не было, так как уж что-что, но она бы сгорела в нем в первую очередь.

   Естественно, что мне очень хотелось узнать, что сталось с обеими папиными скрипками (консерваторской и его любимым, чудом оказавшимся в нашей семье, "Страдивари"), но узнавать это, к сожалению, было уже не у кого.

   Все это я полностью оценил и осмыслил только сейчас, в процессе работы над Мемуарами, получив возможность с помощью Интернета ознакомиться с материалами многих сайтов, содержащих действительно достоверную и полную информацию об истинных размерах разрушений жилищного фонда Воронежа, и о том, как всё там было на самом деле.

   Естественно возникает вопрос - почему я, увидев в 1972 году все это собственными глазами, продолжал оставаться в уверенности, что все, что я вижу, является результатом колоссальной работы по восстановлению Воронежа из руин под руководством главного архитектора города, старика Николая Владимировича Троицкого, сумевшего так замечательно сохранить его довоенный облик. Я думаю, что в первую очередь, сыграло свою роль мое инерционное, абсолютно "совковое" сознание, не допускавшее каких-либо сомнений в достоверности и правдивости официальной версии о разрушении Воронежа и послевоенном "воскрешении его из руин и пепла". К тому же, я был в состоянии такой запредельной эйфории от встречи со своими школьными друзьями, да и с самим родным городом, что был просто не в состоянии дать всему этому ту объективную оценку, которую оно заслуживало.

   Однако, как я сейчас вспоминаю, я тогда подспудно, каким-то, шестым чувством уловил, что если я расскажу маме всё, что я увидел в Воронеже, то ее это очень расстроит. Я знал, что и наш дом, и, особенно, наша квартира, были тем мостом, который всё еще психологически соединял ее в воспоминаниях со всем ее довоенным прошлым и с моим отцом, которого она оставила тогда одного в этой квартире, за что потом казнила себя всю оставшуюся жизнь, хотя и скрывала это. Поэтому, когда я вернулся из Воронежа в Красноярск, то почти ничего ей толком и не рассказал. А то, что было рассказано, отражало, как я теперь понимаю, не столько объективные факты, сколько мою их интерпретацию. Вполне возможно, что мама всё бы это восприняла совсем не так как я, и оценила именно так, как оно того заслуживало.