Как-то раз, взваливая на стол очередной камень, Андрей Яковлевич сказал:
- Эх, хорошая щебенка получилась бы. Знаете, как я бы хотел жить? Полгода странствовать по дорогам и бить щебенку: обмотаешь ноги тряпками, зажмешь камень и бьешь молотком. А полгода читать семитские надписи.
Юрий Яковлевич в комическом ужасе воздел руки к небу:
- Андрей Яковлевич, Андрей Яковлевич, что вы говорите!
Еще левее был стол Александра Павловича Рифтина, но он редко приходил в те же часы, что я. Как-то раз я пришел, когда он был на своем месте: подошел к нему - он сидел, вставив часовщицкую лупу в глаз, читал клинописный текст и быстро копировал его на ватмане тушью поверх слегка нанесенного карандашом контура. Текст был старо-вавилонский, а старо-вавилонские курсивные почерки, тесные, неразборчивые - самые трудные для чтения. Я взглянул на глину - и ужаснулся, подумав, что такого я никогда не смогу читать. Видя мой ужас, Александр Павлович улыбнулся и процитировал свое любимое четверостишие:?
«Милый мальчик, ты так весел, так нежна твоя улыбка -
Не проси об этом счастье, разрушающем миры!
Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка,
Что такое темный ужас начинателей игры» [Из Н.С.Гумилева, тогда, конечно, запрещенного.] .
Я-то копировал шумерские документы из Лагаша, самое красивое и легкое, что есть в истории клинописи.
Виктора Ивановича Беляева я видел в ИКДП редко. Зато вскоре стал появляться сам Николай Петрович Лихачев. Он отбыл свой срок высылки в Астрахань и вернулся в Ленинград, где жил где-то, - вероятно, в каком-нибудь углу у родных или знакомых, одинокий. Ни академического звания, ни какой-либо работы ему не вернули, о его прежнем научном положении напоминала только черная академическая чеплашка, в какой ходили дореволюционные профессоры. Он зарабатывал себе на хлеб, рассказывая хранителю бывшего собственного музея провенанс[Насколько возможно точное определение происхождения музейного объекта: где именно найден, кем, когда, издавался ли; если куплен, то те же данные со слон продавца; кем именно и когда продан. Если ранее издавался, то кем, где и когда] собранных им памятников. Провенанс этот мало что давал - подавляющее большинство вещей было куплено у спекулянтов-антикваров, которые сами не знали, а часто не хотели сообщать - откуда происходят продаваемые ими вещи. Делал Н.П. эту работу на основе почасовой оплаты, но подолгу выдерживать не мог - был он уже стар и немощен. В конце концов он говорил Юрию Яковлевичу:
- Ну, Юрий Яковлевич, на сегодня довольно: я уже три часа проработал. На что Перепелкин отвечал:
- Нет, Николай Петрович, только два часа сорок пять минут; так мне и придется записать.
Старик сердился, но Юрий Яковлевич был неумолим.
Меня это вчуже возмущало. И ведь Юрий Яковлевич вовсе не был злым человеком - напротив, он был человек добрый. Но он был педант, и, кроме того, неправильная запись была бы ложью, а солгать было для него грехом вовсе невыносимым. Как он выходил из жизненных положений, столь частых в нашем веке, когда не солгать невозможно, - это особая поэма.
Свободное копирование
