Ленинград 1929-30 годов встретил нас угрюмо. Вся мелкая мишура нэпа сошла с него, и он стоял опять обнаженный, некрашенный и мрачный, как в годы военного коммунизма. Закрылись лавки и лавчонки «частников», закрывались и превращались в артели последние сапожные, часовые и портняжные мастерские. На полках кооперативов было пустовато, а то и совсем пусто, и часто на требование дать товар, - с полки ли или с витрины, - следовал лаконичный и мрачный ответ: «бутафория». Вскоре ввели карточки, и на тротуарах опять стали выстраиваться очереди. Потом газеты начали выходить с шапками: «Ликвидируем кулака как класс», из деревни доходили слухи о жестокой политике раскулачивания. Бесконечно умножились политические анекдоты; некоторые были просто злобные, но другие - смешные и остроумные, и их рассказывали все, кроме самых убежденных и идейных партийцев, - но рассказывали в тесном кругу, в своих стенах: они карались, как тяжкое уголовное преступление. Я помню, меня это поражало, - с точки зрения закона выходило, что не преступников просто нет. О раскулачивании (не без некоторого основания, - во всяком случае, в наших северных, нищих губерниях) рассказывали, что с приездом комиссаров из города «мужички» (тогда это слово еще не вывелось) выбирали кого-нибудь в кулаки: «Митрич, ты уж пострадай за отечество». Но в деревне было не до шуток. Анекдоты анекдотами, а интеллигенты чувствовали себя неуютно: любой из них был в десятки раз состоятельнее тех крестьян, которые считались зажиточными (а потому - элементами капитализма в деревне, а потому в двадцать четыре секунды экспроприировались - лишались всего до последней копейки и тряпки и ссылались на Крайний Север и в Сибирь: мужчины - отдельно, а женщины и дети - отдельно). Конечно, все мы, - или, по крайней мере, молодежь, уже нюхнувшая марксизма, - понимала, что толстых «мироедов» с газетных карикатур надо понимать в переносном смысле, и что дело тут не в абсолютной зажиточности, а во владении средствами производства, что лозунг, раз данный, требует доходчивого и потому упрощенного преподнесения, - и все-таки было жутковато. Шли первые процессы инженеров, обвиняемых во вредительстве, среди рабочих настроение было сильно накалено против интеллигенции, и большинство инженеров спрятало в глубокие сундуки свои фуражки с темно-зелеными околышами, или, по крайней мере, спороло с них инженерскую эмблему - молоток и гаечный ключ. На селе ускоренно создавались сельскохозяйственные коммуны, а кое-где в городе, - но с большим энтузиазмом, - коммуны жилищные, «дома-коммуны», ростки будущего, воспетые Маяковским, где было общее - «… все - кроме зубных щеток».
На заводах вводилась система оплаты, позже получившая осуждающее название «уравниловки».
Начиналась стройка годов индустриализации, и в город притекало новое, неприкаянное население из деревни - на каждом заборе висели объявления, кое-как написанные чернилами на рвущейся серой бумаге или на обороте обоев:
ТРЕБУЮТСЯ…
И далее шел огромный список рабочих специальностей. Безработица кончилась. Съезжались в города и спасающиеся от раскулачивания, не желавшие идти в колхоз, прирезавшие коров и кур, - чтобы встать за станок. Жить было негде, - вселение рабочих в опустевшие барские квартиры было каплей в морс, - и началась новая волна уплотнения квартир интеллигенции. Впрочем, трудящаяся интеллигенция еще имела обычно право на «самоуплотнение» - то есть на выбор вселяющихся.
Так выглядел из интеллигентских окон «год великого перелома».
Свободное копирование
