А что нужно мне делать в жизни - я уже твердо знал. На вопрос Месселя, кем я хочу быть, когда кончу школу, я сказал: «историком древнего Востока», в который уже раз удивив товарищей и педагогов.
Астрономией я увлекался по-прежнему, но школа меня научила, что математика мне будет не по силам.
В целом же я был доволен своим пребыванием в школе. Я не только не отставал от товарищей, но - если не считать гимнастики, столярки и немецкого, и отчасти математики, - учился не хуже первых - Веры и Эдварда.
Я не срамил Советского Союза.
Мысль об ответственности за свою страну, - эта политическая струя моей жизни, - не забывалась ни на минуту. Все напоминало мне о том, что я представитель страны социализма.
Домой мы часто шли вдвоем с Улавом Эвергором и говорили на политические темы. Я рассказывал Улаву о революции, чувствовал, что это ему интересно, но непонятно, и говорил ему, что вот мы с ним дружим, а если случится война, то это будет война с Советским Союзом, и он очутится «по другую сторону баррикады». Я прекрасно понимал, что в Норвегии нет, и наверное, в течение всей моей жизни еще не будет никаких предпосылок Для пролетарской революции, которая, конечно, виделась мне не иначе как в русской форме, с гражданской войной, красными флагами, расстрелами. И, как исход всего - НССР, часть Всемирного Советского Союза. В Норвегии *с, с её общим чувством личной независимости, общим относительным олагосостоянием и отсутствием настоящей, грозной нищеты, с давно отмененной смертной казнью, с фанатической любовью к выстраданному национальному флагу - как все это могло бы быть? В газете «Афтенпостен» были напечатаны антисоветские стишки, кончавшиеся словами:
«Никогда мы не спустим норвежского флага, чтобы поднять красную тряпку…»
Это мне было неприятно, но я должен был признать крайнюю маловероятность мероприятий по подъему красного флага в Норвегии.
И что Улав, действительно, будет, как я ему сказал, «по другую сторону баррикады», - тому я очень скоро получил наглядное доказательство.
После моей болезни мне нужно было узнать заданные уроки. Адресов большинства ребят я точно не знал, к нашему близкому соседу - Эллсфу идти не хотел, и потому пошел к Улаву Эвергору, хотя его дом был не ближе всех. Улав вышел ко мне в переднюю очень смущенный, в комнаты не пригласил, поскорее сказал мне, что задано, и выпроводил. Я понял, что большевистский мальчик в этом доме - нежеланный гость и что мой друг Улав уже и сейчас «по другую сторону баррикады».
Что таково ко мне отношение, я чувствовал и раньше, и потому я отнесся с недоверием к искренности Эллсфа Рингнсса, когда он однажды пригласил меня зайти к нему. Это было еще до моего визита к Улаву - иначе я бы вовсе не пошел. Эллсф жил в небольшой - но побольше нашей - белой «вилле», в густом саду, недалеко от станции. На двери была медная дощечка: «Ellcf Ringncs Jr.»
Я удивился, но сообразил, что это его отец был «Эллеф Рингнес Юниор», а мой товарищ был просто Эллеф Рингнес, как и его дед-миллионер.
У Эллефа оказалась славная, простая мама, славная, простая квартира, славный, очень похожий, как и Эллеф, на зайца, но, кажется, более способный брат Трюльс. Приняли меня ласково, звали вместе играть. Но я сидел как на иголках и скоро попрощался, напутствуемый приглашениями Эллсфовой мамы «заходить почаще».
Это тоже был политический урок. Я и раньше теоретически знал, что капиталисты вовсе не напоминают тех толстяков в цилиндрах, которых носили на палках во время наших демонстраций. Здесь же я наглядно увидел, что классовый враг может быть лично славным и симпатичным. Что Эллсф был классовый враг - это не подлежало сомнению. Но зато было сомнительно, чтобы Осе Лэуманн, и «Ротта» Нильсен, и мальчик в синем свитере, подросши, стали бы громить «виллу» Рингнссов и ставить Эллефа к стенке. Пути мировой революции будут сложными и неожиданными и часто, может быть, более милостивыми, чем наш русский путь, - это становилось ясно. И в Ахагии придумывались утопические пути перехода к коммунизму.
Свободное копирование
