Но долго пропадать нельзя: надо возвращаться к маме, в «Отель Русе». Герд меня молча провожает, а маме передает приглашение от фру Стриндберг - прийти в гости, когда мы хотим.
Наши собрались не сразу, но этот визит оказался полезен: «Отель Русе» был дорог, а Стриндбсрги порекомендовали дешевый «домашний» пансион - «Борг Хуспитс», который содержит фру Борг, вдова, мать подруги Герд, черноглазой Эллинор, которую я хорошо помню с прошлого приезда.
Пансион Борг находился на четвертом и пятом этажах большого дома в густонаселенной части города, на углу двух узких улиц - Бугставейен и Ураниенборггатtн. Четырехэтажные дома здесь покосились под своими шиферными крышами и мансардами от проходившей под фундаментом неудачно проложенной трассы метро; по улице бежал трамвай; - по диабазу гремели машины; зелени поблизости не было - если гулять, так надо было ходить довольно далеко: в скверик на горке у красной остроконечной кирки Ураниенборг, или в Дворцовый парк, или в сад «Санкт-Ханс-Хэуэн».
Наша комната - помнится, одна - была на пятом этаже., На четвертом была столовая с табльдотом, где сидели какие-то неопределенные господа и несколько пожилых дам, и на чистую крахмальную скатерть ставились странные и невкусные норвежские блюда - бутерброды (лучшие из них были с анчоусами и яйцом - но во всех случаях дело портил солоноватый маргарин), хитроумные салаты, огромные омары, густой, пахнущийй лавровым листом полусуп, полувторос - «лапскэус», овсяные, хрустящие, жерновообразные лепешки - «кнеккебрс», рыба в разных видах, котлетки - «карбунадэ», рыбные отвратительные клецки с ванилью и кардамоном.
Герд часто приходила после школы - не то к нам, не то к Эллинор; и так как она была не специально моей, а общей гостьей, было как-то неудобно: сидели все вместе, не поговоришь. Но вскоре установился обычай, который облегчал мое положение.
Последние три года по маминому декрету нам с Алешей было запрещено ходить в кино - мама считала, что это нам вредно. Я из-за этого пропустил много замечательных фильмов, например, чаплиновскую «Золотую лихорадку», затем «Нибелунгов», все первые советские фильмы. А теперь как раз запрет был снят. Я заявил, что в кино мне ходить не хочется, и я прошу выдавать мне деньги, которые пошли бы на мой билет, с тем, чтобы я мог тратить их по своему усмотрению. Это было мне разрешено.
Теперь, когда наши отправлялись в кино, приходила Герд, и мы втроем - Эллинор, Гсрд и я - отправлялись гулять в какой-нибудь из дальних садов. Я покупал на свои кино-деньги рулон шоколадных кружочков и галантно угощал моих дам. Обе они были, в сущности, еще совсем маленькие девочки - и мне-то было еще только тринадцать, а им не исполнилось и того. Я был гораздо больше их, но мне они не казались маленькими. Особых разговоров вести было не надо - нас занимало то, что мы прогуливались по дорожкам среди цветников, взявшись под руки, - с одной Гсрд я не мог так ходить: гулять под руку - привилегия «форловедс» (жениха и невесты).
Вообще, нравы тогда в Норвегии были еще очень строгие. Конечно, если тринадцатилетние девочка и мальчик ходили под руку, - на это не посмотрели бы строго, но вообще пройтись под руку с девушкой было равносильно обещанию жениться; если не женишься, девушке будет позор. Девушке нельзя было пойти в театр с молодым человеком или даже одной, без старшей дамы; если она жила одна, она не могла принимать в гостях мужчину даже среди бела дня; даже и в родительской квартире нельзя было оставаться с молодым человеком в одной комнате, если только в комнате стоял диван. Все это можно было только с «форловеде». С ним, в сущности, можно было все: иначе трудно было бы дотерпеть до женитьбы - ведь жениховство длилось по пять и шесть лет. Но зато, как сказано, нарушение всех этих строгих правил позорило девушку, бросало на нес тень и делало ее мало приемлемой или вовсе неприемлемой в качестве супруги. То же самое, если помолвка ее с «форловеде» расстроилась. По-видимому, предполагалось, что девушка, раз побывав невестой, вряд ли уже девушка. Все это я уже знал тогда, наслушавшись предназначенных не для меня рассказов папы родным и друзьям, и эти обычаи казались мне дикими и глупыми. Но таков был здесь порядок жизни, а потому в наших встречах с Герд, тогда и позже, был с обеих сторон известный элемент молодечества, известное замирание сердца от хождения на грани дозволенного, - мы ведь считали себя уже почти взрослыми, хотя старшие, вероятно, совершенно спокойно отнеслись бы к нашим скромным вольностям.
О чем мы говорили с Герд и Эллинор во время прогулок - не помню. Девочки мало говорили; про школу Герд вообще почти никогда не рассказывала, а Эллинор немного стеснялась меня. Стало быть, вероятно, говорил я и, вероятно, рассказывал о России. Я, правда, пытался вовлечь в разговор Эллинор, чтобы она рассказала о Кубе, где она выросла и, кажется, даже родилась. Но она рассказывала что-то смутно и мало членораздельное - жара; много цветов… Я спрашивал ее, не кубинец или испанец был её отец - меня поражало, что она темная брюнетка; но она это отрицала: она чистая норвежка и по отцу и по матери. И в самом деле: фамилия ее - Борг! Но с высоты моей образованности я все же сомневался в ее чисто норвежском происхождении, хотя и молчал.
Свободное копирование
