-122-

Александр
 

5 июня 1887, Петербург

Злочестивый брат мой Агафанафанафааангел!

Склони свою гордую выю и со смирением приими благословение от старшего своего брата, сподобившегося побывать на Валааме и только что возвратившегося оттуда. Целуй благословляющую тя десницу, исполнися благодарения и брось всякую мысль ехать когда-либо на Валаам, иначе ты наберешься такого благочестия, что если прежде ты говорил страшное евангельское "ракб", то после поездки станешь говорить: (ракб)2n-1х1000 in ifinit. Причиною этого -- Ладожское озеро. Это такая проклятая толчея, такая бурная лоханка, что, едучи по ней, проклянешь родивших и создавших тя (что я уже и сделал: о сем родителей уведомь). Бурлит 13 месяцев в году и жалеет, что нет 14-го месяца. Дал бы Бог рога -- забодало бы весь мир. Азовские и Черноморские бури сильны, но не так глупы. А здесь именно -- глупы. Я попробую описать тебе вкратце свое водошествие, но прежде отвечу на твое письмо.

Обращик заглавного листа твоей паскудной книги получил и нахожу, что глупее названия "В сумерках" придумать нельзя. Я его слегка изменил: в "Кровосмесительство на берегах Австралии у Калифорнских рудников" и в таком виде отослал в типографию: публика скорее раскупит. Анонс печататься будет и, опять-таки повторяю, не моей и твоей ради воли, а по суворинскому календарю. Принимать твоей книги из типографии я и не думал, а только высказал болезненное предположение, что мне ее всучат. Ты меня, вероятно, плохо понял, или я плохо выразился. Теперь у нас -- безначалие летнего сезона. Где теперь Григорович -- не знаю и узнать не у кого, кроме адресного стола. Выслать же тебе 1--2 листа твоей книги невозможно по "Узаконениям по делам печати": типография не имеет права выпустить. Что касается заглавия, то можешь изменить его 100 раз, потому что оно печатается последним и в цензуру поступит, когда книга будет уже совсем готова. Напрасно ты не позволяешь отпечатать 20-го листа. На цену книги это не повлияет, да и Суворин не такой homo, чтобы с тебя наживать барыши. Выгода в том, что с 20-м листом ты выпускаешь свою книгу без предварительной цензуры. Я только это и имел в виду. Меньше проволочки, и книга выйдет в свет скорее.

Сапоги чистить и чесаться по случаю твоего приезда я не намерен, ибо ехать тебе не советую. Если ты хочешь просто прогуляться, то -- милости просим; если же по делу, то ничего не успеешь и ничего не сделаешь. Все разъехались. Суворин в Тульской губ.; Худеков где-то у черта на куличках. Лейкин на Тосне, Билибин на даче в Озерках или Териоках. Если хочешь меня повидать, то -- делать нечего: я привык уже к тому, чтобы кто-нибудь сидел у меня на шее. Назначать цену книге мы с тобою не вправе: это дело издательской фирмы, которая поискуснее нас. Вообще ехать не советую.

Адрес Николая: Московско-Рязанская ж. д., ст. Перово, дача Князевой, Конкубине, но не Беспаспортному (просит об этом). Он -- жив. Собирается в Питер, но, конечно, приедет после 2-го пришествия.

Если у тебя действительно болят ноги, то помажь их регальным маслом и веруй в Пресвятую Богородицу. Анна благодарит тебя за поклон и за разъяснение вопроса, а дети -- выражаясь языком сродников -- протягивают к тебе ручонки, детски-искренно целуют тебя, хыкають и никак не могут дождаться того счастливого часа, когда они при своем свидании обнимут неоцененного дядю. В нас впал забор от сильного ветра, а у Людмилочки скорбит живот и левая пятка начиная от бедра. Одесский градоначальник Зеленой постригся в схиму, а иеросхимонаху Савве милосердный Господь Бог послал дочь от отца Ионафана.

Возвращаюсь к книге: твоя воля крестить свое детище каким угодно именем, но я попрошу, как публика, позволения сказать и свое мнение. Ты неудачно окрестил. Придумай что-нибудь другое. На "Сумерки" налетит не очень много бабочек. Это мое, личное мнение, которым ты можешь и пренебречь. Придумай название "пожелезнодорожней", вроде "Смерть палача на прахе Иуды", или: "Часть от древа-осины, на нем же Иуда живот ко аду стопами направи", или (это уже мое): "Современные странички", "Очерки современной жизни"; но лучше: "Блестки". Прошу прощения за посягательство в незваные кумовья, но думаю и даже знаю, что читатель бежит на заглавие или тенденциозное, или заманивающее, или же, чаще всего, на туманно-многообещающее. Сумеречная же меланхолия теперь не в моде. Покойный Андрюшка Дмитриев сел на бобах с своим "У камелька".

"Следователя" твоего я тебе вышлю переписанным. Номера "Петербургской газеты", где он напечатан, в редакции достать нельзя. Я уже тщился, но безуспешно. Проданы все. Выпадет свободное времячко -- перепишу и пришлю. Паче сего -- не требуй.

Нева на том же месте, и Питер тот же. Нового -- ничего. Сабуров получил по шапке. Прожектов "в сферах" никаких. Пресса бесцветна. Похвастать нечем. В Бабкине больше новостей, чем у нас в столице. Думаю, по крайней мере, что солитер у Тють еще не вышел и все еще составляет предмет ее страданий и вашей беседы.

Киселевым -- поклон. Как-то на Невском встретил папашу Бегичева[1] (кажется, писал): все так же юн, весел, незлопамятен, но походка -- несколько задорнее.

Теперь к Валааму. Выехал я на пароходе Walamo. День был светлый, тихий. Неву проехали незаметно. Шлиссельбургскую крепость миновали, крестясь, и вступили в Ладожское озеро. Тут нашему пароходу пошли при тихой погоде навстречу такие волны, что чертям под силу. Для публики удобства не устроено: все на палубе, кто в сидячке, кто в лежачке, всех тошнит. Еле-еле добрались до Коневца, где и заночевали. Но всю ночь нас тошнило и рвало. В голове была качка. На утро поехали -- и снова та же история. На Валаам приехали, моля Бога о скорейшей смерти. Дело было поздно вечером. Развели по номерам в гостиннице, утешили тем, что, и назад едучи, блевать будем, и едва мы успели сомкнуть глаза, раздался колокол вроде таганрогского, каким "Труба" звонил из форточки, приглашающий к полунощнице. Через час-другой -- к утрени. Потом -- третий к шестопсалмию, далее: к "Хвалите" и т.д. до самого утра. Почувствовали мы, что живот наш приближается ко аду. В кишках галлюцинация, в желудке тягостная пустота. Кажется, наполнил бы хоть тряпкою -- было бы легче. Одно спасение -- уснуть и успокоить расшатанные нервы... Один часок соснуть... Не тут-то было. Опять ужасный звон: "на Часы", потом: "к ранней обедне". При этом ни курить нельзя, ни кипятку достать, хоть лопни. Ранее положенного часа не "благословят". Вышел хоть походить -- подбежал послушник и с низким поклоном смирения объяснил, что отец игумен "благословил" всем сидеть в кельях и до звона (в большой колокол) не выходить...

Описание это вызывает во мне неприятное чувство тошноты и морской болезни. Я приехал только сегодня часов 7 или 8 тому назад. Нервы еще не усмирились. В ближайшую минуту я напишу тебе подробнее, обстоятельнее и умнее. Может быть, встретишь и в печати. А теперь позволь закончить. Я тебе должен марками -- сдачу от почтовых расходов -- 40 коп., из них наклеиваю на конверт одну марку. Итого за мною -- 33 к. Можешь считать меня мерзавцем.

Дети здоровы. Колька упорно не хочет говорить и кроме "папа", "мама" и "тя" ничего не говорит. Твой крестник Антон перешеголял его и отчетливо произносит "куку-а ку" -- ку-куреку.

Итак, до более обстоятельного письма.

Твой А.Чехов.

P.S. Глупо ты делаешь, думая, что ты гений. Ты -- ничтожество. Литературный фонд уже купил на Александро-Невском кладбище место для твоих останков, а Академия художеств задала задачу на премию на проект памятника тебе. Жаль только, что все разъехались на каникулы, а то бы ты мог смело умереть, прославленный публикой и не признанный и запечатленный печатью презрения от благочестивого брата, побывавшего на Валааме.