183 письма с Севера - 333

Глава 161

На фото в Мысках (слева направо): Володя Муравейников (мой шурин), я, Люба (моя жена), Юля Муравейникова (жена Володи), наша дочь Лена и внизу стоит наш внук Виталик. 2000 год. (К главе 161).

 Весна в Надыме выдалась затяжная, холодная, только к маю начал таять снег. Вылетели мы (я, Люба, Лёля и внук Виталик) в сторону Новосибирска 16 мая в 12 часов дня. Самолёт АН-24 оказался небольшим, но шумным, пока три часа летели, чуть не оглохли. В Новосибирске приземлились не в аэропорту Толмачёво (это у них основной), а на каком-то старом, запасном, где виднелись лишь небольшие самолёты типа «кукурузников». Собственно, таким выглядел и наш «небесный тихоход».

 Когда вышли из самолёта, увидели, что здесь пасмурно, земля сырая, трава только-только начала прорастать, и на деревьях едва виднелись крохотные листочки. Дул пронизывающий ветерок, пока шли к зданию вокзала, успели прилично продрогнуть. Хорошо, что взяли с собой осенние курточки. Витальке шёл шестой годик, совсем ещё шкет, но держался мужественно, не хныкал, семенил рядышком, крепко держась за Любину руку. Лёлюшка наша уже стала девушкой рослой, красивой, мы с Любой втайне любовались внешностью дочери. И вот теперь наша красавица, идя рядом с нами, помогала нам нести одну из тяжёлых сумок. Пока ехали на автобусе до железнодорожного вокзала, согрелись. Нам повезло: поезд на Новокузнецк отправлялся буквально через четыре часа. И билеты в кассе оказались в свободной продаже. Повезло.

 Из Новокузнецка до Мысков, где жил с семьёй Любин брат Володя Муравейников, мы доехали на автобусе. Мы знали, что Муравейниковы несколько лет назад (кажется, весной 1997 года) переехали жить в новый дом, расположенный на той же улице, где находился и их старый дом. Старый дом Володя с Юлей вскоре продали, а на эти деньги купили двухкомнатную квартиру сыну Виталию, женатому на местной девушке Юлии. У них уже рос полуторагодовалый сынок Лёша. К этому добавлю, что дочь Муравейниковых, Лена, после окончания школы поступила учиться в техникум в этом же городе на бухгалтера и жила вместе с родителями. И вот теперь, приехав в Мыски, мы и направились к новому дому, где жили наши родственники.

 Дома находилась только одна сноха Юля. Радушно встретив нас, сразу же начала хлопотать на кухне, одновременно рассказывая о своём житье-бытье. Вскоре на обед приехал хозяин — Володя, а следом пришла и их Лена. Помню, когда мы приезжали к Муравейниковым прошлый раз в отпуск, Володя ездил на стареньком «Жигулёнке», а сейчас он важно подкатил на «Волге» ГАЗ-24, хоть и не новой, но выглядевшей вполне прилично.

 После обниманий-целований, Володя повёл нас показывать свои новые хоромы. Теперь это был достроенный двухэтажный дом под шифером, окружённый большим огородом и садом. Действительно, работу за эти годы проделали здесь титаническую. На первом этаже располагалась прихожая, с которой можно сразу попасть в довольно просторный зал, в кухню, в ванную комнату и по крутым лестничным ступенькам на второй этаж. Здесь же, на первом этаже, через кухню можно пройти в небольшую хозяйскую спальню. На втором этаже находился небольшой холл с выходом на балкон и детская комната, в которой жила дочь Володи и Юли — Лена. Планировка дома нам понравилась. Пока мы осматривали дом, наш внук Виталька как челнок раз пять или шесть пронёсся вверх-вниз по лестничному маршу. Мы удивлялись его неуёмной энергии. Нас разместили так: я с Любой и Витасом в зале, а для нашей Лёли сразу же нашлось место у Лены на втором этаже. Лёля наша уже на протяжении многих лет очень любит свою двоюродную сестру. Все эти дни они общались как милые подружки.

 Во второй половине дня Володя на работу не поехал, отпросился в связи с приездом гостей. Сразу же после обеда мы все поехали на местное кладбище, чтобы навестить могилку Любиной мамы. День выдался тёплым и солнечным.

 Когда подъехали к кладбищу, я поразился его огромному размеру — просто взором не охватить. Но ещё больше меня потрясла его особенность: непривычно было видеть в разных местах на этой территории целые ряды однообразных, как из-под конвейера, памятников, и таких же одинаковых оградок вокруг них. Володя пояснил, что нередки случаи, когда в шахтах происходят аварии, и тогда погибших шахтёров хоронили группами — это такая особенность кладбищ всех шахтёрских городков.

 И вот мы у могилы, где похоронена баба Люба (моя тёща). Аккуратная белая оградка, внутри неё скромный, покрашенный в голубой цвет, надгробный памятник, тут же рядом столик и скамеечка, где можно посидеть, помянуть. Территория с весны ухожена. На памятнике в круглой рамке помещена фотография, а ниже надпись: Муравейникова Любовь Максимовна 23.02.1918—17.08.1997. Совсем немного не дожила наша старушка до своего восьмидесятилетия.

 Я уже как-то упоминал, что всё, что связано со смертью, действует на меня угнетающе. Да, наверно, и не только на меня. Смерть Любиной мамы была для нас большим потрясением и горем. Сложившиеся обстоятельства не позволили нам тогда приехать на похороны[1], и Люба всегда об этом сожалела. Теперь я видел глубоко страдающих своих родных. Тут же с нами находился и внук Виталик, внимательно всматривающийся в фотографию своей прабабушки, которую живой так никогда и не видел. У меня самого горло перехватило спазмами.

 Первыми внутрь оградки вошли Володя и Люба. Володя присел на скамейку, Люба подошла к памятнику, обняла его, потом наклонилась, поцеловала фотографию мамы и зарыдала. В тишине я услышал, как она сквозь слёзы тихо сказала: «Прости, мамочка». После этого внутрь оградки вошли остальные. Люба выставила на столик привезённые сюда с собой продукты, чтобы помянуть светлое имя Любовь Максимовны.

 Когда возвращались к машине, Юля на ушко Любе сказала, что те деньги, что мы выслали на похороны, очень тогда помогли — был как раз финансовый кризис, зарплату подолгу не выдавали, а наша сумма оказалась такой весомой, что Володя на почту за ней ездил три раза: в кассе не хватало денег.