Глава 120
Ф05
На фото 1962 года запечатлена наша семья в один из приездов в гости к нам в Ермак белорусской бабушки. Слева направо: Наталья, Бронислава (мама), Татьяна, Лев, Александра Ивановна (бабушка), Ольга, я, Николай (отец). (К главе 120).
Наступило 22 июля. Мама с Любой встали пораньше, напекли пирожков, отварили яиц, приготовили овощи. Сегодня предстояли серьёзные поездки — сначала к бабушке Шуре, а потом на могилки.
Я уже рассказывал в главе 76 (за 1989 год), каким образом баба Шура — мамина мама — оказалась в Ермаке, а вот почему она жила в доме для престарелых, не говорил. Начну издалека.
Мама моя живёт в Ермаке в своём домике с 1946 года. Здесь родила, вырастила и выпустила в свет всех нас, пятерых детей. Сначала из этого гнёздышка выпорхнул я, потом Лев. В 1971 году умер отец, мама осталась одна с тремя девчонками. В 1974 году вышла замуж Наталья, в 1979 году — Татьяна, а Оля — в 1983 году. По мере выхода замуж, все тут же покидали родной дом. С 1984 года мама стала жить одна, постепенно ремонтируя и благоустраивая дом. О каком-либо её замужестве не только речи никогда не велось, но даже и мысли не допускалось. Такая уж она у нас.
Летом здесь жилось нормально, потому что имелся огородик, исправно работал летний водопровод, овощи и фрукты брались со своих грядок. Часто приходили дети и внуки. С наступлением холодов (этот период здесь длится почти восемь месяцев — с октября по май) для мамы наступало кошмарное время. Я сам с большим трудом представляю, как она всё выдерживала?
Печка в доме топилась ежедневно, для этого каждый раз нужно из сарайчика принести небольшую охапку сухих дров для растопки, затем из другого сарая мама приносила одно, а в очень холодные дни и два ведра угля. На следующий день из печки выгребалась зола, выносилась на мусорную кучу, и опять начинался процесс растопки. Но с печкой ладно, тут дрова и уголь рядышком. Существовала другая, более серьёзная проблема — вода.
Воду флягой на небольшой тележке мама возила из колонки, расположенной на расстоянии более трёхсот метров от дома. А если эта, «близкая», колонка замерзала, то нужно было возить с дальней, за полтора километра. А представьте, что мороз не пять градусов, а двадцать пять или даже тридцать, да с ветром?
Во флягу входило четыре с половиной ведра воды, общий вес воды с флягой — пятьдесят килограммов, как мешок сахара или муки. Такой вес не каждому мужику под силу, ну, а каково это шестидесятилетней старушке, которую уже давно мучил «проклятый» остеохондроз? А ведь эту фляжку с водой надо ещё и везти, а порой и тащить не по асфальту, а по сугробам, потому что домик матушкин стоит самым последним на окраине города. Кроме неё самой, да изредка приходящих дочек, тропинку натоптать было некому.
Когда вода, наконец, привозилась и с трудом вносилась в дом, каждой каплей теперь требовалось грамотно распорядиться. Сюда входило: приготовление еды (суп, чай), мытьё посуды, умыться не менее трёх раза в день. Потом постирать нижнее бельё — при маминой чистоплотности эта процедура, уверен, происходила ежедневно. А ведь ещё надо каждую неделю заводить стирку, чтобы постирать постельное бельё, платье, кофточки, полотенца и т.д. Да и самой раз в неделю искупаться. Похоже, здесь одной флягой драгоценной влаги обойтись крайне сложно.
Когда мама жила одна, эти проблемы, худо-бедно, как-то решались, ведь тогда и сама помоложе была. А когда в 1989 году неожиданно из Белоруссии на постоянное место жительства в Ермак к ней приехала её мама, Александра Ивановна, проблемы у моей мамы не удвоились, а утроились. Бабе Шуре в это время исполнилось 82 года, маме шёл 64-й. Бабушка передвигалась тяжело, чтобы ей помыться в бане, её нужно было обязательно сопровождать. Тут матушке самой бы кто помог, а ей приходилось, превозмогая поясничную боль, вести свою, грузную телом, мать туда через двор.
Туалет в мамином доме находится на улице, думаю, не надо иметь острого ума, чтобы понять, какое это неудобство для женщин. Тем более, если одна давно разменяла седьмой десяток лет, а другая (страшно говорить) — девятый.
Должен сказать, что большую помощь в решении многих маминых проблем оказала ей Татьяна. Поясню, почему. После известных событий 1991 года связанных с развалом СССР, Казахстан получил самостоятельность, а вместе с ним и проблемы переходного периода — экономическую нестабильность и безработицу. Какую ни имела Таня работу, типа контролёра на каком-то предприятии, но в какой-то момент попала под сокращение и стала на учёт в бирже труда.
Таня ещё и до приезда бабы Шуры часто жила у мамы, деля её одиночество и помогая ей по хозяйству и огороду. К тому же и присмотреть друг за другом можно — когда компресс какой поставить, когда горчичник, потому что у любого человека найдётся приличная куча болячек. Вдвоём жить веселее, то один за водой съездит, то другой, то в магазин кто-то сходит, кто помоложе. Характер у обеих тяжеловатый, «творческая» грызня случалась нередко, но уживались, ладили. Да без этого и жить было бы здесь скучно.
Когда приехала баба Шура, проблем прибавилось, но деваться некуда, и в домике стали жить три женщины. Замечу, что Таня с молодости особым здоровьем не отличалась, однако когда старушки хворали, многие хлопоты по хозяйству полностью ложились на её хрупкие плечи.
К 1993 году, несмотря на экономическую нестабильность, городские власти сумели сдать в эксплуатацию дом-интернат для престарелых и инвалидов, где имелась масса льгот и хорошее медицинское обслуживание. Бабе Шуре в это время шёл 87-й год, ухаживать за ней в домашних условиях стало очень сложно — здесь не было ни медикаментов, ни качественного питания, ни бытового комфорта. И тогда было принято тяжёлое решение — перевести Александру Ивановну в этот интернат. От маминого дома он находился недалеко, на расстоянии чуть более километра. Само здание пятиэтажное, окна — с видом на Иртыш. Как к предложению о переселении в интернат отнеслась сама бабушка, я не знаю.
Когда мама занялась вопросом оформления Александры Ивановны в интернат, выяснилось, что мест там нет. Престарелых и инвалидов в городе много, многие пожелали сюда перебраться, как-никак кроме круглосуточного медобслуживания, здесь давали хорошее, как на курорте, питание, проводились различные вечера отдыха, просмотры телепередач, имелся читальный зал с книгами и газетами.
Чтобы получить место, пришлось маме несколько месяцев постоять в очереди. К осени 1993 года пришло приглашение.
В 1994 году я в отпуске не был, а Люба сюда из Мысков не приезжала, и вот только теперь у нас появилась возможность повидаться с бабушкой.
Отправились туда на мотоцикле. Люба с Лёлей в коляске, я — за рулём, а мама — сзади. Вес пассажиров приличный, техника моя, натужено рыча, покатила к дому-интернату.
Когда приехали, мотоцикл оставили у ворот ограды, а сами вошли на территорию интерната. Мама и Лёля пошла за бабой Шурой, а мы с Любой остались ждать.
Ну, вот и наша бабулечка, совсем старенькая, во фланелевом халатике, в тёмном платочке, повязанном под подбородок, в сопровождении мамы и Лёли вышла на улицу. Тепло поприветствовав бабушку, мы зашли в тень беседки и стали разговаривать. Бабушка слышала плохо, и некоторые наши вопросы мама громко ей дублировала. По разговору поняли, что бабушке здесь нравится, она довольна. Мама у бабы Шуры громко спросила:
— Писем нет?
Зная, какой будет ответ, тут же повернулась к нам и прокомментировала:
— Всё хорошо, только вот родные из Белоруссии не пишут и не звонят, хотя тут телефон есть. Даже её брат, дядя Володя Боровский, не даёт о себе знать, а может, уже и помер, ведь он с 1911 года рождения.
Бабушка, услышав, что разговор идёт о Владимире, встрепенулась:
— Да, вот братец телеграмму давал с днём рождения...
— «Давал»! — негодуя на «братца», сказала нам мама. — Только было это два года назад!
Пока говорили, я всё время снимал на видеокамеру и бабушку, и маму, и Любу с Лёлей. Бабушка с любопытством поинтересовалась:
— А это что за музыка у вас?
— На память, бабушка, снимаю, — громко, чтобы она услышала, ответил я.
Посидев ещё немного, мы передали бабушке привезённые гостинцы, поочерёдно крепко её поцеловали и уехали. Бабушка сиротливо стояла у ворот и долго смотрела нам вслед. Даже и подумать тогда мы не могли, что видим её последний раз, умерла она 11 ноября этого же года. Царство ей небесное!
К тому, что моя мама определила свою мать в дом престарелых, все родные отнеслись по разному — кто осуждал, кто оправдывал. Конечно, первые эмоции у многих были естественными: ну как же так, всё-таки родная мать...
Но здесь надо немного разобраться, не всё так просто. Взаимоотношения моей мамы с Александрой Ивановной были для меня всегда тайной, мама на эту тему разговор никогда не заводила. Было у мамы белорусское детство, была мама Шура, которая по какой-то причине разошлась с Владимиром, родным для маленькой Брони отцом. Потом появился отчим Яков, хороший человек, но чужой. Потом появились братья. Как складывались взаимоотношения в семье у мамы с её родными, никто кроме неё не знает. Во время войны, летом 1943 года, фашисты на долгих два года угнали семнадцатилетнюю девчонку в Германию. Что она там пережила, какие мысли посещали её на чужбине, как это повлияло на её характер? Тоже никто не знает.
В конце сорок пятого года мама вернулась из Германии, а уже через полгода вышла замуж за моего отца и вскоре уехала с ним в далёкий азиатский край, в Казахстан, где жили его родители. Маме было тогда двадцать лет, отцу — двадцать три. Отец прошёл войну с 1942 по 1945-й. Война надломила психику обоих. Нам, детям, судить о взаимоотношениях родителей крайне сложно, но невозможно было не заметить частые конфликты в семье и отсутствие любви между родителями в том виде, как эту любовь понимали мы.
При жизни отца мама в Белоруссию ездила, кажется, только один раз, когда мы были ещё маленькими (об этом я упоминал в воспоминаниях «Бакена. Моё детство»), а бабушка приезжала в гости в Ермак раза два, ненадолго. Воспоминаний у меня об этих бабушкиных приездах не сохранилось.
После смерти отца, мама в Белоруссию ездила два раза, в 1972 году просто так, в гости, и в 1979 году на похороны отчима, Якова Александровича. После похорон моя мама предложила своей маме переехать жить в Казахстан, в Ермак. А чтобы той безбедно прожить оставшиеся годы, посоветовала маме продать свой домик, имущество и небольшое хозяйство. Александра Ивановна отказалась. Прошло почти десять лет, вдруг в Ермак пришла телеграмма: «Доченька встречай, еду жить. Мама».
Вскоре Александра оказалась в Ермаке, следом пришёл контейнер с вещами. Когда его открыли, моя мама чуть не потеряла сознание — на полу трёхтонника лежала небольшая кучка старого негодного хлама: грязный матрас, стоптанная обувь, пара побитых кастрюль. Ни мебели, ни других хороших вещей здесь не оказалось. Бабушка виновато стояла в сторонке. Как выяснилось, приехала она и без денег. Оказывается, её ушлые взрослые сыновья «помогли» маме продать дом, прибрав все вещи и денежки себе, а маму свою безжалостно, как в ссылку, вышвырнули в Казахстан на иждивение пенсионерки Брони. Моя самолюбивая мама такой обиды и неуважения к себе снести не смогла, и, затаив глубокую обиду на братьев, стала постоянно корить свою мать в допущенной глупости.
С 1946 года, когда мама навсегда уехала из Белоруссии, и до 1989 года, когда к ней из Борковичей приехала жить Александра Ивановна, прошло 43 года. Если говорить банальным языком, за это время воды утекло много, понятное дело, что изменился возраст и характер как у мамы, так и у бабушки. Они отвыкли друг от друга. Любить отеческой любовью друг друга их никто заставить не мог.
Как-то я смотрел телепередачу об актрисе Людмиле Гурченко. Оказывается, из-за какой-то пустяшной квартирно-бытовой проблемы они со своей дочерью настолько сильно разругались, что стали пожизненными врагами. А совсем недавно, тоже по телевизору, в программе «Женский взгляд» шёл рассказ об актрисе Елене Прокловой. Она из-за каких-то жизненных разногласий уже много лет вообще не знается со своими родителями, как и они с ней, да и старшая дочь с ней не разговаривает и не общается. Так что, сколько людей, столько и проблем.
Я мамин характер знаю, и знаю ситуацию, в которой она живёт, поэтому за решение определить Александру Ивановну в дом-интернат осуждать её ни в коей мере не могу. Близкими людьми они не были.
Свободное копирование
