183 письма с Севера - 247

Глава 112

  На фото - мои родственники. Стоят взрослые (слева направо): Иван Маслов (мой дядя), Матрёна Маслова (жена Ивана), Нина Маслова (жена Владимира), Анна Василькова (дочь Ивана), Владимир Маслов (мой дядя, его страница есть на Прозе.ру: http://www.proza.ru/avtor/aviatehnik ).

Дети (слева направо): Алексей (внук Владимира), Светлана и Наталья (дочери Анны Васильковой), Юрий (внук Ивана). Снято в Ермаке в 1987 году.

 Наступил 1995-й год, в котором произошло много событий и радостного, и грустного характера, постараюсь упомянуть обо всех. Начну с приятного: буквально в первых числах января пришло долгожданное письмо и новогоднее поздравление из Тихорецка от дяди Володи. До этого переписку мы почти не вели, лишь к каждому Новому году и 23 февраля обменивались поздравлениями. Прежде чем напечатать письмо, расскажу о своём дяде. Дядя Володя — один из братьев моего отца.

 Когда я родился, дяде Володе шёл семнадцатый год. Моя мама мне рассказывала, что дядя со мной, малышом, любил подолгу нянчиться: я у него был любимым племянником. Как я ликовал, когда однажды летом, будучи уже подростком, вдруг увидел приехавшего в отпуск и шедшего по селу в красивом парадном лётном костюме и в голубой фуражке с золотистой кокардой своего кумира, своего любимого дядю Володю. Моё детское сердечко распирало от радости и гордости: это мой дядя, это родной брат моего отца! Когда дядя шёл по Ермаку, я замечал, с какими любопытством и восхищением смотрели на него сельчане.

 Потом дядя Володя ехал на «остров» к своим родителям и там, среди родных, на природе, проводил весь свой отпуск. «Островом» мы называли место на другом берегу Иртыша, где жили мои дед, бабушка, их дети Иван и Дуся, работавшие бакенщиками. Жизнь на «острове» в этот период бурно закипала. То дядя с братом Иваном собирались на серьёзную рыбалку — острожить ночью, а под утро возвращались с десятком больших серебристых щук в лодке. То гнули и точили большие крючки у самоловов, и потом ехали на лодке эти самоловы ставить, а вскоре мы от пуза наедались вкуснейшей стерляжьей ухи. То они ехали на охоту, а к вечеру бабушка уже осмаливала крупные утиные тушки на лапшу. Помню, как-то однажды они привезли с охоты дикого гуся, а он был такой тяжёлый, что я волоком еле дотянул его до дома. То дядя Володя ещё что-то делал, а я неотступно с любопытством наблюдал за его действиями.

 В 1955 году дядя Володя приехал в отпуск со своей молодой женой Ниной. Дяде было 25 лет, а тёте — 19. Но мне они казались тогда очень взрослыми. Из детей, кроме меня, на «острове» ещё «загорали» мой брал Лёва и мои двоюродные братья, дети отцовой сестры Анны, Юра и Саня. Не скрою, что мы не только любовались красотой дядиной жены, но и были тайно, по-детски, в неё влюблены.

 В дяде мне нравилось всё. И то, как он разговаривал — в его голосе, особенно по отношению к нам, сорванцам, всегда чувствовалась небольшая ирония; и то, как о многих вещах он рассказывал с лёгкой улыбкой на губах; и то, как он высказывал своё мнение или делал комментарий по какой-либо теме. Однажды я увидел, как дядя брился механической, с вращающимися ножами, бритвой, таких я раньше ни у кого не видел. Я спросил:

 — А чем эта бритва лучше дедовой?

 — У деда бритва опасная, — как обычно спокойно, с лёгкой улыбкой, лукаво на меня глядя, ответил он, — можно горло перерезать, а эта безопасная и бреет быстрей, два раза по бороде провёл — и готово!

 И тогда я решил: как вырасту, куплю себе такую же безопасную бритву, что со временем и исполнил. Но это уже была не просто механическая, а электрическая бритва.

 У дяди Вани (это младший брат отца) на «острове» имелся радиоприёмник «Родина-52». Мы его иногда включали и слушали. Как-то оттуда донеслась песня, довольно красивая, которую утробным голосом пела незнакомая мне певица: «Человек идёт и улыбается, значит, человеку хорошо...» Дядя Володя находился недалеко, слегка прислушался, а потом сказал:

 — Опять эта обезь... гм... Эдита Пьеха поёт.

 Эта информация настолько прочно вошла в мои мозги, что много лет спустя каждый раз, когда по телевизору показывали поющую Эдиту Пьеху, я пытался в ней высмотреть черты, присущие приматам, но, кажется, не находил.

 Как-то я с братом Лёвой и ещё кем-то из мальчишек взяли старую дедову лодку и начали кататься по неглубокому и илистому затону. Что-то мы не рассчитали, и вскоре наша лодка прочно застряла, прилипнув к вязкому дну водоёма. Мы шустро повыскакивали из лодки и, оказавшись в илу почти по пояс, с трудом, но всё же вытолкали лодку на глубину. Сами вымазались в грязи до ушей. И вдруг увидели стоявшего у берега и внимательно за нами наблюдавшего дядю Володю. Кто-то из нас, преисполненный гордостью за совершённую титаническую работу, многозначительно кивнул в сторону лодки и бахвальнулся:

 — Сила есть — ума не надо!

 На что дядя Володя, как мне показалось, назидательно, с иронией в голосе, ответил:

 — Был бы ум — было бы ещё лучше!

 В детстве все мальчишки десятками раз смотрели фильмы про войну, я тоже не был исключением. Военные люди для нас были героями, защитниками. Когда дядя надевал свой красивый парадный лётный костюм, мы, разинув рот, обступали его и пытались прикоснуться к живому воплощению героизма и отваги.

 Приезжая в отпуск, дядя Володя не раз привозил мелкокалиберную винтовку, настоящую, боевую, и всегда разрешал нам из неё пострелять, и не просто по консервным банкам, а по настоящим воинским мишеням. Наши попадания он называл «галушками», например, когда из пяти выстрелов я попал в мишень всего один раз, он прокомментировал: «Так, у Лёни одна галушка, а остальные ушли за молоком». И я терялся в догадках, за каким это таким молоком могли метнуться пролетевшие мимо мишени пули. Молоко могло быть прерогативой только бурёнок из бабушкиного стада.

 В январе 1971 года умер мой отец. Я к этому времени уже отслужил армию и поступил учиться в ермаковское культпросветучилище. На похороны своего брата приехал из Тихорецка и дядя Володя. Выглядел красиво и представительно: в офицерской шинели и шапке с кокардой. После похорон мы долго с ним беседовали. Дядя рассказывал о благодатной кубанской земле, о тёплом климате, интересовался моей жизнью, познакомился с Любой, моей будущей женой, угощал нас светлым кубанским самодельным вином, которого привёз десятилитровую канистру. Вино оказалось необычайно вкусным. Я поинтересовался, как дядя его делает. Он рассказал, что обычно поздней осенью садится на мотороллер, едет на ближайшую плантацию, и там, договорившись со сторожем, набирает мешка два-три винограда, потом из него делает вино. Я когда-то в кино видел, как итальянцы в больших чанах босыми ногами давили виноград, а потом сок заливали в огромные дубовые бочки, расположенные в глубоких подвалах. Примерно таким же я представлял процесс приготовления вина моим дядей.

 Перед самым отъездом из Ермака, дядя Володя зашёл к своей сестре Марии, которая жила в благоустроенной квартире. Я в это время тоже находился здесь: сидел у пианино и разучивал какую-то мелодию, заданную мне в училище. (У тёти Маруси имелось пианино, и она не возражала, когда я иногда понемногу у них на нём бренчал). В какой-то момент дядя вдруг подошёл ко мне и спросил:

 — Планы-то у тебя на будущее какие, Лёня? Кем будешь после училища?

 — Да вот, — начал я что-то бормотать, — после училища буду клубным работником, и ещё мне нравится музыка, буду играть на эстраде.

 Дядя некоторое время размышлял, задумчиво глядя на меня, потом сказал:

 — Мой тебе совет: надо в руки брать молоток.

 Я прекрасно понимал, о чём мне сказал дядя Володя. Взять в руки молоток, означало не просто взять этот инструмент, чтобы забить гвоздь. Это означало получить какую-то твёрдую рабочую профессию, где заработок был на порядок выше, чем в искусстве. То есть, надо твёрдо стать на ноги.