Дневник Иосифа Ильина - 686

10 января. Верхнеудинск

Итак, все кончено. Я в Верхнеудинске, в вагоне-леднике, приспособленном под жилье инженером Чертороговым.

Вагон входит в состав поезда генерала Дитерихса, который живет в городе с женой, адъютантами, жена Черторогова заведует приютом госпожи Дитерихс.

Но все по порядку. Я писать эти дни не имел ни малейшей возможности, потому что находился в походе и были при мне только мой полушубок, винтовка, шапка да валенки на ногах — вот и все.

Пятого числа, после того как у меня был Буров, я решил пойти к командующему войсками генералу Артемьеву и узнать, что он намерен делать и как вообще надлежит поступить дальше. Когда я подходил к дому, то увидел во дворе автомобиль, а войдя в переднюю, и самого Артемьева. В бурке и папахе он казался особенно высоким. Келлер и Каршин выносили чемоданы.

— Надо уходить, — сказал Артемьев, увидя меня. — Нас предали и каждую минуту могут схватить. Все уже ушли.

С этими словами Артемьев сел в автомобиль, и машина тронулась. Я побежал к Сычеву — тут увидел картину полного ералаша: все двери управления были настежь, валялись какие-то бумажки, кучи пепла покрывали пол в нескольких местах — все было пусто, нигде никого. Отсюда я забежал к коменданту и тут застал ту же картину. Лишь в коридоре у камер арестованных стоял часовой. На мой вопрос, где комендант и все служащие управления, он ответил, что ушли еще с утра.

— А ты что делаешь? — спросил я его.

— Как что, караулю арестованных, дозвольте доложить, что нету смены...

Я ему приказал выпустить трех арестованных и самому уходить, куда он хочет.

Совершенно сбитый с толку, побежал по темным улицам искать дом, где должен был найти Бурова, но, разумеется, зря проплутал и, ничего не найдя, вернулся. У меня сидел Буров.

— Ну где же вы ходите? — встретил он меня. — Решайте немедленно, идете или нет, а то я ухожу сейчас же, город уже оставлен всеми...

Жена и няня начали уговаривать уходить, няня стала укладывать мешок с бельем. Я попросил минутку подождать и поднялся к Деми-денко. Изложил ему положение и сказал, что надо уходить, так как все ушли и вот-вот город будет взят. На это Демиденко грубо сказал, что он никуда не пойдет и останется. Тогда я сказал, что сдаю на его ответственность все имущество и денежный ящик, и вышел.

Не знаю, какая сила меня толкала, но, не приди Буров, я бы никогда не ушел сам. Обнялся с ребятами — Гуля уже спала, — взял свой мешок, винтовку — отличный германский карабин, и мы вышли на улицу. Мороз был, верно, за сорок. Светила полная луна, город точно вымер. Я уже знал эту зловещую тишину и видел уже обреченность Иркутска. Мы шли, держась на всякий случай за винтовки, хрустко поскрипывал снег под ногами.

Прошли по улице, свернули направо, поднялись несколько в горку и увидели освещенные окна большого здания — это было юнкерское училище.

На большом дворе при лунном свете суетились люди, седлались лошади, стояли сани, возы, двуколки.

Мы вошли и поднялись по лестнице во второй этаж. По коридорам сновали юнкера. В большой, ярко освещенной столовой стояли группами юнкера, было несколько офицеров, некоторые сидели и ужинали. Буров сел за стол, а я пошел в коридор к телефонной будке, стал звонить домой. Весь город будто говорил в трубку. Совершенно очевидно, что большевики решительно все знали даже от одних только этих разговоров.

«Кажется, все начальство бежало», — неслось в трубке. «А японцы?» — «Нет, японцы остались». — «Говорят, город уже занят». — «Слыхали, Потапов договорился...» — не переставая говорили разные голоса.

Я стал вызывать наш номер и через несколько минут услыхал голос жены. Простился, сказал, что ухожу, и просил ничего не бросать по возможности и ехать с иностранцами.

В эту минуту разговора я почти решил, что останусь, так не хотелось идти в неизвестность и так казалось бессмысленным бросать близких. А тут еще в это время начальник училища объявил, что никому не угрожает никакой опасности, все могут оставаться и он обо всем уже договорился с новым начальником гарнизона генералом Потаповым.

В столовой Бурова уже не было. Я сел на его место и задумался. Положительно хотелось не уходить. Решил, что переночую в училище.

В это время на дворе послышались какие-то команды. Я вышел и увидел втягивавшийся батальон семеновцев, который три дня назад пришел в Иркутск кружным путем из Михалева. Теперь они оставили свои позиции и тоже уходили. В середине рот шли сани, груженные золотом, которое в последнюю минуту удалось захватить, везли также заложников — арестованных эсеров. Юнкера между тем разделились: часть решила остаться, а часть во главе с командиром сотни князем Вяземским уходила.

Из города пришли сани с поклажей, чьими-то вещами, офицерами, сестрами милосердия и несколькими женщинами. Скрипя полозьями, отбивая шаг, стали все вытягиваться в длинную колонну. Я все стоял, пока последние розвальни с сидящими на них двумя сестрами и офицером не поравнялись со мной. Почти машинально положил свой мешочек и зашагал рядом. Длинной лентой вытягивались мы на дорогу. Шурша, лязгая, кружась, плыли по Ангаре льдины. Светила полная луна, было тихо и морозно. Я оглянулся на Иркутск: над ним вспыхивали какие-то огни и долетали отдаленные орудийные выстрелы. Где-то стрекотал пулемет. С нами пошли, присоединившись во дворе, «морской» министр Смирнов, Четвериков и Фомин. С ними было несколько саней, груженных имуществом, бочонками с сибирским маслом и чемоданами с миллионами сибирских денег, которые увозил адмирал, — тоже, очевидно, для того, чтобы в них дать отчет «законному будущему русскому правительству».

Морское министерство шло во главе колонны, с ними же был и Буров, потом батальон семеновцев, затем сани с частными седоками, и замыкали шествие арьергардная рота с обозом. У последних саней шел я.

Мы не прошли и версты, как вдруг над нашими головами застрекотал пулемет — моментально рассыпались в цепь, раздалась команда, последние сани сбились в кучу, женщины начали кричать, лошади вздымались на дыбы. Я так устал и после нервного напряжения наступила такая реакция, что мне стало решительно все равно, что будет, и поэтому я совершенно спокойно лег на искрящийся снег животом, щелкнул затвором и приготовился стрелять. По дороге неслись какие-то всадники. Раздалась чья-то команда, защелкали выстрелы, стал стрелять и я. Даже интересно было, появилось нечто вроде охотничьего азарта.

Неуклюже, как мешки, два всадника споткнулись и кубарем полетели — подстрелили; остальные, махая руками и крича, подскакали — оказывается, свои юнкера. Эскадрон, который выступил после всех. Его уже начали настигать части красных, вошедших в город и решивших преследовать, эскадрон отбивался, чем спас нас, а затем пошел на соединение с нами, а мы встретили его огнем. По счастью, дело обошлось сравнительно благополучно: ранило легко одного юнкера да двух лошадей убило.

Уже стало светать, когда подошли к деревушке Корытово — против Михалева. Стояли автомобили, а в большой избе в жарко натопленной комнате в клубах табачного дыма увидели всех: генерала Артемьева, Сычева, все их управление, адъютантов и пр. Оказывается, они пришли сюда еще вечером, то есть приехали на автомобилях, а утром решили переправляться на ту сторону и, кстати, подождать и нас, если мы подойдем.

Послали верховых вниз к Байкалу за пароходом. Положение было серьезное: с одной стороны, могли нагрянуть преследователи, с другой, недалеко бродили шайки Каландаришвили.

С нескрываемым волнением ждали парохода. Шел сильный лед, большие льдины, кружась, неслись по быстрой воде. Уже совсем рассвело. В избе все знакомые лица. Сидел все в той же папахе, но без бурки генерал Артемьев, тут же около него адъютанты, недалеко, облокотившись о стол, Сычев, группой стоят офицеры его управления — все казаки. Настроение напряженное, у всех на лицах один вопрос — придет ли пароход?

Поминутно отворяется дверь, и кто-нибудь выходит «посмотреть». Морской министр сидит у двери, а Четвериков и Фомин караулят морское имущество — возы с вещами, сибирским маслом в бочонках и деньгами.

Но вот слышны отдаленный гул и свисток, эхом разносящийся по сопкам. Пароход. Все выскакиваем на воздух. Морозно. Занимается мутное, белесое утро, шуршат, наскакивая друг на друга, льдины, влево в облаках дыма и пара, хлопая колесами, ползет пароход. Слава Богу. Голову начинает сверлить другая мысль: а вдруг не доползет — опасливо озираешься на кручу сопок...

Но вот и пароход. Он с трудом пристает к берегу, начинается погрузка. По сходням вводят лошадей, потом вкатывают автомобили, экипажи, начинают грузиться моряки. Пароход уже перегружен до отказу, и слышны раздраженные крики: «Да куда вы масло везете, черт вас возьми, что вы, с ума сошли, что ли?..»

Капитан предупреждает, стоя на мостике, что больше нельзя, опять раздаются крики, но уже более энергичные, и «морского министра» кроют по-русски казаки с борта. Однако адмирал упорен, и все до последнего ящика и бочонка на борту. Медленно, тяжело отваливает пароход. Несет быстрое течение, бьются льдины о борт. Я спускаюсь вниз, вхожу в какую-то каюту, где на деревянных нарах сидят Артемьев, Сычев, еще несколько человек.

— Ну, слава Богу, кажется, ушли!.. — говорю я.

— Подождите, вот когда будем на том берегу, тогда скажете, — отвечает Сычев.

Медленно ползет в такой обстановке время. Минуты кажутся часами. Но вот и берег. Тянется спасительная полоска железной дороги, виднеются станционные постройки, на путях стоит новенький великолепный поезд — это сам Скипетров. Вот где спасение, наконец-то...

Весело выскакиваем на берег, разбиваемся на группы. Я с Артемьевым, Сычевым и их адъютантами.

Идем к поезду Скипетрова. Вот и его вагон — новенький, свежевыкрашенный в оранжевую краску пульмановский вагон. Мы влезаем и попадаем в коридор, навстречу нам идет высокий офицер в штаб-офицерских погонах и рекомендуется «генерал-квартирмейстером» штаба войск. Он докладывает, что командующий еще не готов, и просит подождать нас. Стоим все в коридоре. Вид у нас у всех в этой обстановке просто ужасен. В папахах, грязных полушубках, я с винтовкой за плечами, небритые, с испитыми усталыми лицами. Наконец из салона показывается адъютант и просит пожаловать «только господ генералов». Артемьев и Сычев проходят вперед, я остаюсь и не знаю, что мне делать. Прохожу несколько шагов вперед к первому купе, заглядываю и, пораженный, не могу оторвать глаз. В большом купе с разобранной перегородкой устроен чудесный будуар-спальня. Туалет, большое зеркало, ковры на полу и по стенам и большая великолепная двуспальная кровать. А на кровати, подобрав ноги, сидит молодая интересная женщина в галифе, желтых сапогах со шпорами, френче и с георгиевской розеткой в петлице. Она сосредоточенно полировала ноготки. Взглянула на меня искоса и снова продолжала свое интересное занятие. Я сделал вид, что гляжу в окно. Между тем раздался голос: «Виноват-с», и мимо меня проскользнул плотный лакей в галунной ливрее с большим подносом, на котором красовался окорок — целый сочный окорок ветчины, сардины, закуска всевозможная, графины с водкой. Недурен завтрак для семи часов утра. Все это неслось Скипетрову в его салон — повезло Артемьеву и Сычеву. Я только теперь понял, как я голоден. Показался между тем адъютант.

— Вы с генералом Артемьевым? — обратился он ко мне.

— Да, я пришел с ним...

— Пожалуйте являться.

Я переступил порог. На кончике стула сидел скромно заслуженный старый Артемьев, рядом ловчила Сычев, казак, сумевший за революцию проскочить в генерал-лейтенанты, а за большим столом, уставленным всякой всячиной, сидел плотный коренастый человек — это и был Скипетров. Я подошел и по форме отрапортовал:

— Честь имею явиться, такой-то...

Скипетров даже не встал, даже, как говорится, глазом не моргнул — он лишь изволил промолвить:

— Явитесь дежурному генералу и поступите на учет.

Я сделал налево кругом, заглянул досадливо на окорок и пошел. Никакому дежурному генералу я решил не являться. Довольно, думал я, ни Скипетрова, ни Семенова, ни Унгерна — к черту. Я был зол и не знал, что предпринять. Вышел на воздух, ко мне подошли два поручика, которые шли с нами из Иркутска:

— Господин полковник, выручите, нас объявили мобилизованными и сказали, что, если кто попытается бежать, будет расстрелян.

— Мне, господа, тоже приказали поступить на учет, но вы подождите, может быть, что-нибудь представится, я тогда вам скажу.

— Пожалуйста, господин полковник, мы вот тут в станционном бараке, где чехи.

Остался стоять. Вдруг смотрю, идет милейший Василий Александрович Ковалевский, инженер путей сообщения, служивший в Иркутске и несколько раз приходивший ко мне в управление со мной обсуждать вопрос формирования частей и потом состоявший деятельным членом комитета и совещания при моем управлении. Большой любитель выпить, компанейский человек, он радостно меня приветствовал:

— Какими судьбами! Пришли из Иркутска? Ну, идем ко мне, закусим.

— А вы что тут делаете? — удивился я.

— Я, батюшка мой, назначен начальником забайкальских железных дорог, вот как. Не фунт изюму. Я из Иркутска ушел сейчас же, как заговорили о перемирии, и прямо сюда. Скипетров телеграфировал Семенову, а тот меня назначил. У меня свой вагон. Идемте — отдохнете. Моей первой мерой знаете что было?.. — он, смеясь, смотрел на меня.

— Ну?..

— Телеграфно распорядился выслать два ведра спирту... ха-ха-ха!

— И получили...

— Ну а как же. Немедленно прислали из Читы...

Мы вошли в служебный вагон с небольшим салоном. Стол, четыре стула, диван и кровать составляли убранство купе. На столе стояли банки с консервами, в углу банка со спиртом.

— Ну-с, прошу к нашему шалашу... — сказал Ковалевский и взялся за бутылку водки, которая стояла в шкафчике. — По единой...

Кажется, никогда я не пил с таким наслаждением водки, как в это утро. Мы закусили, и я слегка осовел. Ковалевский сейчас же предложил мне лечь на его кровать, а сам пошел на перрон.

И вот странное дело: усталый, измученный, кажется, я должен был бы заснуть мертвецким сном, но нет — сон положительно не шел. Мозг неотступно сверлила мысль: что будет дальше? Я положительно чувствовал, что оставаться здесь — это не выход и на господина Скипетрова с его салоном и сожительницей так же мало надежды, как и на какого-нибудь авантюриста, как Хлестакова. Но как уйти, куда, что предпринять...

Я думал и думал, вероятно, дремал, опять думал. Несколько раз входил и уходил Ковалевский. В час мы с ним снова «закусили», на этот раз был подан обед: щи и какое-то мясо — совсем неплохо.

Я опять пытался заснуть, но опять тщетно. Душевная тоска, столь мне знакомая, все усиливалась. Я вышел на перрон. Ковалевский стоял с официальным видом, издалека подходил поезд.

— Это что за поезд, Василий Александрович? — спросил я.

— Поезд высокого комиссара Англии.

— Куда он идет?

— Вероятно, во Владивосток...

У меня, словно молния, мелькнула мысль. Поезд, шипя и скрежеща, подходил к станции, блестя шикарными освещенными вагонами. Стучала электрическая станция, повеяло теплом, уютом и гарью. Я бросился в вагон первого класса, по моему предположению, самого комиссара. Встретил официант:

— Вам кого?

— Комиссара.

— Они переодеваются к обеду.

Что делать?.. И вдруг, о счастье, в одном из купе голова самого англичанина. Я отрекомендовался. Поверил ли он или нет, что я полковник, но только он сказал:

— Хорошо, если найдете себе место, садитесь, но я не знаю о вашем присутствии.

— Сенкью вери вери матчь[1].

Я понесся к своим поручикам. Они, словно чувствуя, толкались на перроне.

— Ну, господа, вот как обстоит дело. Садитесь каждый по способности, устроитесь — ваше счастье.

Стал обходить вагоны. В одном ехали дамы — жена генерала Матковского, еще какие-то жены, кто-то из каких-то министерств. Было действительно яблоку некуда упасть, но все же пустить могли — однако отказали. Уже приходил в отчаяние, когда вдруг у вагона-станции проводник сказал, что возьмет, но за деньги. У меня было 6 тысяч, предложил ему половину, он согласился.

И вот я оказался в ярко освещенном купе с двумя местами проводника вагона-станции. Тепло, чудно, хорошо. По телу разлилось настоящее блаженство, когда я снял полушубок, поставил в угол винтовку и подо мной ритмично, все ускоряя темп, заговорили милые колеса — ах, как хорошо! Не прошло и минуты, как из коридора вошел чумазый, в угле, тип и представился: поручик Воинов, устроился истопником в Иркутске.

Теперь хотелось напиться чаю. Но ни сахару, ни кипятку у нас не было, проводник, однако, дал нам два стакана, но без сахару, и вот вдруг я увидел, как по вагону прошел Виноградов. Подпоручик Виноградов мною же в Ставке еще при Розанове был устроен в отдел переводов, так как он хорошо знал английский язык. Я обрадовался ему, как родному брату, и окликнул. Он остановился — я думал, что он не узнал меня, и назвался, но он, оказывается, прекрасно узнал, но не хотел, видимо, подавать виду, что знаком со мной. Я сразу не сообразил:

— Голубчик, достаньте кусочек сахару нам, а?

— Не знаю, может быть, смогу, а может быть, и нет, — сказал он важно и пошел дальше.

— Ну и сволочь, — выругался Воинов. Но судьба к нам была милостива: пришел буфетчик высокого комиссара, кавказец. Он принял в нас горячее участие — притащил сахару несколько кусков, чаю, хлеба. Я спросил его, что делает Виноградов, — оказывается, он при самом комиссаре переводчиком. Вот ведь бывают же такие низкие люди.

Буфетчик напомнил нам, что сегодня сочельник, и потому предложил купить у него «по случаю» «атличный каньяк, душа мой, всыго тысяча рублей бутылка», и мы с Воиновым согласились.

На станции Байкал Воинов раздобыл чудесного омуля копченого, принес ветку пихты, и, когда поезд тронулся, устроили целое пиршество. На столике прикрепили ветку, нарезали стеариновую свечу на восемь частей, наклеили их, разложили нарезанную рыбу, черный хлеб, поставили бутылку коньяку. Так мы устроили елку в сочельник на Рождество 1919 года[2] между ст. Михалево и Байкалом.

В одиннадцатом часу я вышел на площадку и был буквально очарован сказочной картиной. Поезд нырял в темные провалы туннелей, с грохотом выносился и снова убегал в черные отверстия. Справа громоздились гигантские скалы, упираясь, казалось, в самое небо, слева в просвете между туннелями блестел голубоватый лед Байкала, бриллиантовыми пирамидами нагромоздившись у берега. Полная луна заливала фосфорически-таинственным светом величественную картину. Боже, как хорошо, как прекрасно все кругом было. И словно докучливая боль, как будто что-то вдруг вспоминалось тяжелое и скверное: война, революция, брошенный Иркутск. И зачем все это, кому все это надо.

8 января утром, в тихую ясную ярко-солнечную погоду мы прибыли в Верхнеудинск, где я, узнав, что тут Дитерихс, сошел с поезда. Я отправился поблагодарить высокого комиссара, который был очень любезен, и увидел в вагоне-ресторане, который проходил, морского министра, который сидел за одним из столиков. Оказывается, он тоже сел в Михалеве, куда делись Четвериков и Фомин, не знаю, но, кажется, поехали каким-то другим поездом в Читу. Дитерихс, когда я ему явился, сейчас же сказал, что он меня считает в своей организации, и предложил жить в вагоне.