7.
Стихи разных лет.
Не то, что я жена и мать,
Поит души сухие нивы:
Мне нужно много толковать,
Чтоб быть спокойной и счастливой.
Мне нужно, вставши поутру,
Такой изведать страх сердечный,
Как будто я сейчас умру
И не узнаю жизни вечной.
Одесса 1917 год.
И то, что было некогда уколом
На мякоти румяного плода,
Становится ранением тяжелым —
Но эти раны благостны всегда.
Москва 1918 год.
Дрожа и тая проплывают челны;
Как сладостно морское бытие.
Как твердые и медленные волны
Качают тело легкое мое.
Константинополь 1919.
А сама потом, когда увидела,
— Не уйти, —
Всех, кого любила, ненавидела
На пути,
Разметала всех, как листьев ворохи,
Из конца в конец.
Лишь остались шелесты и шорохи
Двух сердец.
1919 год.
Сердце мое и душа ждут,
Чтобы их закат наступил.
В старости есть чистота и уют
Голубиных крыл.
Томила меня и томит теперь
Любовь к одному — грех.
Старость — это тихая дверь,
За которою любят всех.
Старость — это желтый висок
С прядкою белых волос.
Старость — это пуховый платок
С запахом слез.
1920 год.
Один за другим выходят однотомники, двухтомники, трехтомники, собрание сочинений.
«Главная моя книга, — писала Вера Инбер в своей «Автобиографии», — «Апрель», сборник стихотворений о Ленине, человеке, которого буду любить вечно».
В коммунистическую партию Вера Михайловна вступила в блокадном Ленинграде.
Поэтесса Ольга Федоровна Берггольц, пережившая советскую каторгу, неоправданную смерть дочерей, расстрел любимого, голодную смерть второго мужа, в тот страшный год писала:
…Могильщики торгующие хлебом,
Полученным от вдов и матерей…
В 1957 году Инбер написала стихотворение «Свет Ленина»:
И каждый, кто счастлив по праву,
Откликнется сердцем своим:
— Великому Ленину слава
И партии созданной им!
Наша беседа продолжается:
— Вера Михайловна, вы когда-нибудь были искренней?
Как подбитая птица, Инбер встрепенулась:
— Хотите вырвать самое страшное признание? Нет! Оно уйдет со мной в вечность. К счастью, недолго осталось ждать конца.
Она выпила большую чашку подогретого вина. Ее желто-лимонное лицо покрылось испариной. Подслеповатыми щелочками некогда красивых глаз зло взглянула на меня:
— До 1928 года была еще сама собой, — ее прорвало, на миг оживилась, — захлестнули конструктивисты, пятилетки, стройки, каналы, колхозы, Турксиб, депутатство, длительные поездки по Армении и Средней Азии, — Она перевела дух. — Стихи о Ленине, кроме соответствующих гонораров, дали возможность снова увидеть Париж, встретиться с человеком, которого в юности любила; побывать в Швейцарии, Германии, Италии, поехать на Восток. В Токио владелец фешенебельного ресторана предложил мне стать гейшей, обещал баснословные деньги… Партийный билет спас от многих бед, а блокадные дневники дали Сталинскую премию,
— А вы не боитесь об этом говорить?
— Эту беседу мы продолжим на том свете. Там увижу тех, кто вселил в мою душу вечный страх. — И она шепотом произнесла две фамилии — Троцкого и Каменева. — Всю свою долгую жизнь я дрожала сильнее, чем осиновый лист. Каждый час я боялась, что за мной придут,,
Она зарыдала. Успокоившись, бесстрастно прошептала:
— Вы довольны полученным интервью?
Свободное копирование
