ГОРЕСТНЫЕ ЗАМЕТЫ –
Травля разворачивалась вовсю. Соседа по даче (хорошего, но совсем не близкого нам человека) вызвали в секретариат.
— Ну как живешь? — встретил его Чепуров. — С книжкой порядок? И диссертацию на днях защищаешь?.. Да, слушай..! Хотел тебя предупредить… Ты, говорят, с Друскиным общаешься? Так вот — смотри.
— Но они тяжело больные люди, — взмолился сосед, — им же надо хотя бы воды принести. Друскин лежит, жена на костылях.
Чепуров насупился.
— У тебя баба есть, — отрезал он. — Она пускай и ходит. А ты — смотри.
Другой сосед появлялся у нас всегда вечером, под густым покровом тьмы. Это раздражало.
— Знаешь, — съязвил я, — мы прокопаем траншею между нашими дачами, и ты ползи по-пластунски.
Я заметил предупреждающий знак Лили и осекся. Сосед плакал. Он заслонялся ладонью, но все равно был видны слезы, текущие по его щекам.
— Господи, — бормотал он, — как они нас унизили!
Приехал попрощаться и человек, возивший нас в ЗАГС — мой довоенный друг, наш с Лилей посаженный отец. Он приехал в середине июля, а мы улетели в конце декабря.
Но он так обнял меня, что я понял: это последняя встреча. Длинный, нескладный, он комкал в руках газету, нервничал, торопился. И уходил не по дорожке, как все, а стороной, между деревьями, и оттого особенно бросался в глаза.
Эти горестные заметы можно приводить без конца.
Старая приятельница сказала:
— Лева, мы дружим с тобой тридцать пять лет, а с моим мужем ты знаком только тридцать. Не сердись… Позволь, я буду приходить к тебе одна.
А что мне оставалось? Я позволил.
Как-то осенью зазвонил телефон. Я снял трубку и услышал женский голос:
— Один друг просит передать, что он очень вас любит.
— Кто?
— Он просил не упоминать его имени.
— Ну назовите какие-нибудь приметы, чтобы я догадался.
— Не могу… Он не велел ничего говорить о себе… Но он очень вас любит.
Я обозлился и сказал:
— Разговор получается глуповатый.
А она твердила, как попугай:
— Я не обижаюсь… Я понимаю… Но он просил передать только одно: что он очень вас любит.
— Скажите ему, что я его тоже очень люблю, — сдался я.
Смешно? Нет, страшно.
По вечерам мы теперь обычно сидели вдвоем. Телефон, трещавший как в министерстве, молчал неделями.
Сам я не звонил никому — зачем ставить людей в неловкое положение?
И часто и остро вспоминал, как Зощенко в горькие свои годы, встретив в трамвае знакомого, никогда не здоровался первый. Ждал: поздороваются ли с ним?
Свободное копирование
