С Гулем и его супругой мы с женой познакомились, когда они приехали в Нью-Йорк в 1952 году и поселились в том же доме, где и мы, только в соседнем подъезде. Мы скоро сошлись ближе. Он был даровитый человек и автор. К сожалению, одной из характерных для него черт было и осталось недостаточно учтенное не только мною, неустойчивое и безответственное отношение к идеям и людям, к другим и себе самому, к тому, что, в частности, становилось, иногда на очень непродолжительное время, его собственным политическим верованием или убеждением.
С чрезвычайной легкостью неоднократно менял он свои "вехи", политические и личные, приходил и уходил, нередко с шумом и треском, бранясь и ссорясь с вчерашними единомышленниками: ген. Деникиным, Мельгуновым, Николаевским, Далиным, Керенским. Перед всеми названными, кроме Деникина, я неизменно защищал его, до собственного печального опыта.
Задумываясь над непонятной и неожиданной атакой Гуля, я предположил, что главным, может быть даже не вполне осознанным, мотивом его, было заполучить в свои руки "Новый Журнал", стать вторым, если не лучшим, "Карповичем" (После смерти Денике и выхода из редакции Тимашева, по болезни, единоличная или, по Гулю, "лучшая" возможность и осуществилась: с 88-й Книги "Новый Журнал" редактируется единолично Романом Гулем, формально утвержденным редактором на заседании Корпорации 13 ноября 1966 года.).
Что этот мотив не был ему чужд, в этом я и сейчас убежден. Но одновременно с этой, естественной, версией возникла и другая - "официозная", опирающаяся на свидетельство жены Гуля. Когда Коварский вернулся с {257} отдыха и узнал о происшедшем на заседании Корпорации, он телефонировал Гулю, чтобы выслушать, как тот воспринял происшедшее, что будет с "Новым Журналом"? Гуля не было дома, и Ольга Андреевна простодушно пояснила, что выходка мужа была реакцией на мою критическую статью (в "Социалистическом Вестнике" и "Русской Мысли") о переизданной в новом варианте старой книге Гуля о знаменитом эсеровском террористе-провокаторе Азефе. "Непонятно, почему Вишняк так отнесся к книге, когда даже Чернов ничего не сказал"
По выходе "исторического романа" "Азеф" его автор подарил мне экземпляр с надписью: "Дорогому М. В. В. для разноса. Дружески". Подпись. Я тут же осведомился, хочет ли он, чтобы я написал о книге. Он ответил: "Сейчас нет!.." Он скажет, когда захочет. Оказалось, он условился уже об отзыве в "Русской Мысли" с Ириной Одоевцевой, которая и "отозвалась" об "Азефе" восторженно.
После появления этого отзыва Гуль поднял семафор и заявил: путь для меня свободен - могу писать. Когда же я книгу прочел, я ее не одобрил и возмутился тем, что о ней и ее авторе написали сослуживец Гуля по Радио Освобождение Завалишин и пресловутый Ульянов. Завалишин считал, что своим "Азефом" "автор заполнил пробел, образовавшийся в эмигрантской литературе после смерти Алданова". Ульянов же совсем хватил через край: отдал предпочтение Гулю перед А. Толстым и П. Щеголевым и, сравнивая Азефа у Гуля с Гекатой у Шекспира и "Бесами", без стеснения заявил: "что Достоевскому предстало как прозрение, то здесь (в "Азефе") усмотрено в истории, в фактах, в воплощении". Завалишин снисходительно допускал, что в революционной среде, как во всякой другой, "могут быть святые и мерзавцы, нравственно чистые и аморальные люди". Но как только революционеры "углубляются в партийную работу, для них исчезает всё человеческое" в человеке! Ульянов не мог не перещеголять его и удостоверил, как историк по профессии, что Гуль в "Азефе", "как бы развязывает язык истории". В "Азефе" показано, как "отвратителен" не один Азеф, а "само подполье с его хлыстовской навинченностью и экзальтацией, вместо подлинного подъема".
Поскольку "исторический роман" Гуля рассчитан был на интерес к низменным страстям, болезненным и уродливым, я воспринял его как политическую Лолиту, имевшую дело тоже с низменными страстями, но совсем другого порядка. Не могу сказать, что именно подвинуло Гуля от дружбы со мной перейти к резкому отталкиванию: снедавшее ли его честолюбие, сочувствие ли к якобы невинно пострадавшему Ульянову или неблагоприятный мой отзыв о его "Азефе", вероятнее всего то, другое и третье вместе.
В конце концов это его частное дело, как моим частным делом явилось, что, в итоге фактического устранения из "Нового Журнала", моя публицистическая продукция оказалась лишенной привычной ей формы выражения.
Русский "толстый журнал" не только объемом и форматом отличается от других изданий, газет, журналов, сборников и {258} альманахов, периодических и непериодических. Он отличался и отличается и своей тематикой, характером изложения и стилем. В течение сорока лет я имел завидную привилегию почти из книжки в книжку печатать свою публицистику в "Современных Записках", "Русских Записках", потом в "Новом Журнале", помимо того, что печатал попутно в других изданиях и газетах: "Последних Новостях", "Днях", "Сегодня", "Новом Русском Слове". Так же как "Новое Русское Слово", отпал и "Новый Журнал". Остались на время только "Социалистический Вестник" в Нью-Йорке и "Русская Мысль" в Париже. Благодаря им не совсем замерла моя публицистика, все-таки я имел возможность время от времени откликаться на некоторые общественно-политические события и идеи. Но при всем желании ни "Социалистический Вестник", закрывшийся в 1963 году, ни "Русская Мысль", даже до появления на ее столбцах того же Корякова под разными псевдонимами, не могли заменить того, чем был для меня "толстый журнал",
Лишение меня "Нового Журнала" не было, конечно, трагедией, но было крупной неприятностью. Отсутствие органа нужного мне, если и не убило функции, которой он служил, а иногда и вызывал к жизни, - все же ослабляло и умаляло ее действие. От некоторых тем я отказывался иногда только потому, что ни для "Социалистического Вестника", ни для "Русской Мысли" они никак не подходили.
Свободное копирование
