В конце июня произошел неприятный инцидент. В газете "Речь" появилась статья А. А. Стаховича, который описывал свое посещение Таганской тюрьмы, как он свободно проник с родственниками заключенных к князю П. Д. Долгорукову, как разговаривал с ним, как затем подходил и к другим. Заметка эта мне была препровождена, насколько я помню, министром юстиции. Прочитав ее, я произвел расследование. Оказалось, что Стахович проник в комнату посетителя, пользуясь доверчивостью тюремного начальства, полагавшего, что Стахович — ближайший родственник Долгорукова и имеет на это право.
Объявив начальнику тюрьмы выговор, подвергнув дежурного помощника аресту на гауптвахте, переведя дежурного надзирателя на низший оклад жалованья, я приказал князя Долгорукова лишить свидания на месяц, а остальных заключенных, о которых Стахович упоминал в своей статье и среди коих был Муромцев, лишить свидания на одну неделю. Последнее я на другой же день моего распоряжения отменил, так как оказалось, что Стахович разговаривал только с Долгоруковым, а к остальным даже не подходил, написал же это в статье только из бахвальства. Князь Долгоруков мне написал после этого заявление, прося ему объяснить его вину, я приказал ему сообщить, что он, зная существующие правила свиданий, должен был отказаться от незаконного свидания со Стаховичем, введшего в обман тюремный надзор.
17 июля тюремный инспектор доложил мне просьбу князя Долгорукова на свидание с его управляющим Белкиным по неотложным делам, каковую просьбу я разрешил, a 18 июля я получил письмо от двоюродной сестры князя Долгорукова Е. П. Васильчиковой, бывшей свитной фрейлины императрицы Александры Федоровны; в этом письме она, описывая ужасное положение, в котором находилась жена Долгорукова с больным, внушавшим серьезные опасения за жизнь сыном, просила моего совета — нельзя ли испросить высочайшей милости разрешить на несколько дней выпустить отца к больному сыну с тем, чтоб потом он эти дни досидел бы, что если это возможно, она будет просить Государыню. Так как я в таких случаях никогда не отказывал даже и каторжанам, то решил разрешить и Долгорукову — на это высочайшее повеление испрашивать не надо было, я только запросил министра юстиции о неимении препятствий и запросил только ввиду того, что это был выборжец, заключенный, бывший слишком на виду. Чрез несколько дней Долгоруков был отпущен на несколько дней, каковые дни он отбыл по окончании срока, сын его поправился.
10 августа все выборжцы были освобождены, оставались только те, коим срок еще не вышел.
После переворота в феврале 1917 г., во времена Керенского, камера, в которой содержался Муромцев, была выделена, отремонтирована, и в память пребывания в ней С. А. Муромцева повешен был его портрет, украшенный серебряным венком на средства тюремного надзора. Впоследствии, уже в 1921 г., в то время, когда я содержался в Таганской тюрьме, венок этот был украден, что произвело большой переполох. Виновный так и не был обнаружен, венок же через некоторое время был найден и сохранялся после этого у начальника тюрьмы в кабинете.
Свободное копирование
