Глава пятьдесят пятая
Опять зубы на полку! -- Член благотворительности. -- Аудиенция и газеты. -- Доставайте себе работу! -- Ведь у вас есть приходский священник? -- В порядке правил. -- Опять длинная фигура. -- Второй завтрак.
Сумма в 24 франка 55 сантимов не есть неистощимый капитал. Друзья, зная это, всячески старались достать работы, но нимало в том не успели. На другой день утром об обеде уже не помышляли.
-- На этот раз нам придется положить зубы на полку, -- Сказал Фридрих. -- Как вы думаете, Адель?
-- Я не знаю, у меня есть предчувствие. Я непременно чего-то добьюсь в этом отношении.
-- Вы не будете иметь успеха. Когда кто-нибудь в несчастье, делай что хочешь, все ничего не выйдет.
-- Все равно, зато мне не в чем будет упрекать себя.
Адель вышла и направилась к члену благотворительности. При виде роковой скамьи, на которой так недавно столько страдала, она содрогается, колеблется и едва не возвращается назад. Но нет еще полудня, ее должны принять... Вооружившись решимостью, она переступила порог.
-- Куда вы? -- останавливает ее неумолимый дворник.
-- К барину.
-- Еще раннее утро. Приходите в одиннадцать часов.
Адель приходит в одиннадцать. Войти можно. Она входит и после долгих ожиданий и дерзких расспрашиваний в передней получает наконец желаемую аудиенцию.
Член принял ее небрежно, сидя в кресле и читая ежедневный листок, одна статья которого вызывает у него улыбку.
-- Что вам нужно? -- говорит он.
Адель подробно описывает страшную картину своего положения. Член не прерывал все время своего чтения; уже минут двадцать прошло, когда он, бросивши газету на столик, проговорил про себя:
-- По всем соображениям я перейду к Variete. (Вслух). А, вы тут, голубушка! Так вы говорите...
-- Милостивый государь, я вымаливаю...
-- Да, я вижу, в чем дело. Вы мать семейства?
-- Нет.
-- Вам нет шестидесяти лет. Вы чем-нибудь нездоровы?
-- Нет.
-- Вы молоды, у вас здоровые руки, чего еще нужно? Чтобы благотворительный комитет содержал вас и дал возможность ничего не делать?
-- Я могу работать и ничего не желала бы лучше.
-- Разве мы должны доставлять вам работу?
-- Ах, милостивый государь, если бы вы были настолько добры; я в страшной нищете.
-- Возможно ли комитету помогать всем таким, как вы? Есть у вас рекомендации? Знаете вы кого-нибудь?
-- Нет.
-- Подкрепите чем-нибудь вашу просьбу, а там посмотрим.
-- Но, сударь, чем же я могу ее подкрепить?
-- Разве у вас нет в приходе священника? Очень просто, принесите от него письмо.
-- Это потребует времени, а я без хлеба.
-- Тем хуже для вас. Я ничего не могу тут сделать.
-- А пока что же со мной будет? Стало быть, я должна сделаться воровкой?
-- Как вам угодно, но так в порядке правил. Затем нам не о чем больше толковать. Прощайте, прощайте.
Он встал и позвонил.
-- Что же вы еще стоите? Вы, стало быть, меня не слыхали?
-- Извините, -- прошептала Адель, узнавая по длинным складкам его громадного халата ту личность, которая распоряжалась полицейскими.
Вошел лакей.
-- Что прикажете?
-- Скажите в кухне, чтобы подавали мой второй завтрак, и скорее, потому что я умираю с голода. Да велите к трем часам заложить карету.
-- Барин отправится на биржу?
-- Да, ступайте.
Адель стояла неподвижная и безмолвная.
-- Ну если вы до завтра будете смотреть на меня, что вам от этого прибудет? Или вы хотите заставить меня вас вывести за плечи? Повторяю, ступайте к священнику.
Адели нечего было возражать. Негодующая и вместе смущенная, она проговорила:
-- Благодарю вас; я последую вашему совету.
И она удалилась.
Глава пятьдесят шестая
Священник должен быть сострадателен. -- Канонисса. -- Набожность. -- Любопытство. -- Какова духовная трапеза! -- Пожалуйте в ризницу!
Адель направляется к священнику. "Если меня оттолкнут, -- думает она, -- ну так я себя не оттолкну, и если судьба все будет преследовать меня, вина будет не на моей стороне. Я испробую все средства спасения. По как приступить к этому священнику? В церковь я не хожу, он меня никогда не видал; еще, пожалуй, станет меня упрекать. Да и то сказать, не съест же! Это священник; они должны быть милостивы и человеколюбивы; религия повелевает им призревать всех. И притом, чего я прошу? Письмо, это так немного стоит. Нет, лучше умереть, чем опять идти к этому злому благотворителю..."
Продаваясь таким размышлениям, Адель подходит к дому священника; сторож указывает ей в конце двора крыльцо.
Адель направилась к нему и после долгого напрасного стучания толкнула дверь и вошла в залу, где на буфете разложены были разные пирожки и сласти. Кругом суетились и бегали туда и сюда несколько женщин.
-- Вот так лучше.
-- Нет, вот так.
-- Вид превосходный.
-- Что вы скажете о моей меренге? [пирожное]
Все они так были озабочены, что Адель приблизилась, не будучи замеченной.
-- Да посторонитесь, вы мешаете. Вот чуть было не изломали миндальное пирожное!
-- А вы зачем здесь? -- последовал вопрос.
-- Вам что-нибудь нужно? -- спросила канонисса, по-видимому, распоряжавшаяся всеми этими приготовлениями, -- Машенька, спросите, что им угодно?
Девица Мария подошла к Адели.
-- Что вы желаете?
-- Я желала бы иметь честь переговорить с батюшкой.
-- Если у вас что-нибудь очень нужное, вы можете сообщить мне; это все равно, как бы ему самому; я передам ему в точности. Быть может, это относительно какой-нибудь требы или но вашему личному делу?
-- Мне нужно наедине поговорить с ним.
-- Наедине?.. О! Но так не разговаривают с батюшкой.
-- Напишите ему просьбу об аудиенции, и если он захочет принять вас, он вам ответит.
-- Он ответит, но завтра уже будет поздно.
-- Когда вы так спешите, то, мне кажется, можете поверить мне ваше дело.
-- Я могу его передать только священнику.
-- А, это другое дело, я не хочу допытываться. Если я вас спрашиваю об этом, то только в вашем же интересе... Коли у вас секреты, то храните их при себе; я слишком добра, принимая участие...
-- Так как мадемуазель Мари здешняя экономка, -- сказала одна из присутствующих, -- то почему вам скрываться от нее?
-- У всякого свои причины.
-- Боже сохрани нас стараться проникнуть в ваши, моя милая; нами руководит не любопытство. Нам любопытствовать! Спаситель милосердный, нет, это не наш порок. Но было бы лучше, если бы вы нам сейчас же объяснили.
Тщетно Адель старалась с твердостью отражать град вопросов, посыпавшихся на нее. В эту минуту прибыл молодой аббат, по-видимому, пришедший прямо со службы. В руках у него был подсвечник, и он утирал себе лоб.
-- Хрисостом, гляди же, куда ты ставишь ноги!
Так говорил он толстому малому, руки и ноги которого одинаково подгибались под тяжестью сорока бутылок, превосходно уложенных в корзине.
-- Осторожнее, здесь порог. Вот так. Ну, теперь наш шамбертен спасен. Не без труда, не правда ли, ключник? Те Deum laudamus!
-- Батюшка, где вы его взяли? -- спросила экономка Мари. -- Из заднего погреба?
-- Да, из погреба Кометы.
-- Слава Богу.
-- Знаете ли, что он убавляется по мере того, как из него пьем? Эх, кабы Господь послал нам еще такое же небесное светило!
On выпрямился, увидя вдруг Адель, как бы пораженный присутствием незнакомого человека.
-- Я не знаю эту даму?
-- Мадам пришла переговорить со священником.
-- Со священником, а! У него и без того много дела. (Адели). Вы не могли выбрать более неудобное время; батюшки не будет целый день, У нас приглашены на обед фабриканты и отцы миссии; известно, что за угощением (с любезным видом) знаешь только начало, а конца никогда не знаешь... Что же вам угодно от батюшки?.. Вы принадлежите к его пастве?
-- Я не, знаю.
-- А кто же знает, кроме вас?.. Ах, черт возьми, черт возьми, да, да (он бормочет), я вижу, вижу, вы к нему собственно... да я, во всяком случае, не имею времени вас выслушать, у меня дел по горло... Не советую вам обращаться по окончании службы, батюшка устанет, захочет прилечь, отдохнуть, а потом надо садиться за стол... Нет, -- размысливши, -- лучше всего напишите ему.
-- Мы то же самое сказали ей, -- отвечала Мари.
-- Или, -- продолжал аббат, -- есть еще одно средство.
-- Ну, аббат, -- вскричала гувернантка, -- знайте свое дело. Или вы думаете, что я не указала бы ваше средство так же хорошо, если бы хотела? Но вы знаете, как доволен бывает батюшка, когда к нему приходят в ризницу.
-- В ризницу, -- прошептала Адель, как бы озаренная лучом, и тотчас же, отвесивши поклон, на который ей не ответили, поспешно пошла прямо в церковь.
Глава пятьдесят седьмая
Пономарь. -- Параллель двух священников. -- Старый и новый. -- Он позолотил дарохранительницу, а разве это хуже благотворительности! -- Истинная благотворительность. -- Картина страшной нищеты. -- Права на щедрость. -- Вы преступница! -- С голоду никто не умирает. -- Апостолы тоже ходили босиком. -- Исповедь. -- Опять длинная фигура. -- Сострадательный актер.
И вот она под сводами святилища и, наконец, входит в ризницу. Пономарь просит ее подождать священника, который в гардеробной снимает облачение.
-- О, -- говорит он, -- батюшка достойнейший человек.
-- Как вы меня утешаете!
-- Великодушен и сострадателен. Счастливы находящиеся около него! Приход ему многим обязан. Во-первых, он позолотил дарохранительницу и решетку на хорах. На это истратил двадцать тысяч. Затем при нем мы получаем больше жалованья, чем при его предшественнике, упокой Господи его душу! За тем, бывало, по пятам толпа нищих, лентяев и всякой дряни, из-за них мы сидели на одном законном доходе. Он был готов посадить нас на солому... И сам-то от всего отказывался; невозможно быть до такой степени своим собственным палачом; последний из каменщиков жил лучше него. Кабы, кажется, он мог, он бы с удовольствием остался из-за них совсем голым. Правильная благотворительность начинается с самого себя и своих близких, Притом глава представительства, он имел вид нищего: поношенная ряса, старая шляпа, заштопанный стихарь; ему можно было дать лиард в руку, а за всю его одежду не дали бы и лиарда. С нами же он был, как собака, как будто церковный причт не беднее других; словом, это был янсенист. Был слух о возведении его в сан епископа; я от души пожалел бы епархию, которая бы ему досталась. Но воспаление легких, схваченное им одной зимней ночью, когда он носил предсмертное причащение больному, отправило его к праотцам... Вот и батюшка; если бы я не обратил внимания, он бы ушел.
-- Что вы мне скажете? -- спросил священник у Адели.
-- Перед вами бедная женщина, не знающая, куда преклонить голову; но что особенно меня убивает, это то, что я не одна, нас четверо. Да, батюшка, четверо: три женщины и мужчина... Ни крохи хлеба, чтобы утолить голод; никакого лоскута, чтобы продать или заложить. Кабы вы могли заглянуть в нашу лачугу, вы содрогнулись бы, Впрочем, вы можете и сами судить, перед вами образчик: от мороза камни трескаются, и по такому холоду у меня нет другой одежды, кроме этого ситцевого платья, да и то все изорвано, и вы видите, что я в худых чулках и башмаках.
-- К несчастью, я вижу; но что хотите вы, чтобы я сделал? Апостолы тоже ходили босиком.
-- Во имя Господа, не оставьте нас. Если вы откажетесь помочь нам, все для нас кончено.
-- Вот еще одна! Они все думают, что мы катаемся на золоте и серебре; слушая всевозможные клеветы на наш счет, можно подумать, что мы куем деньги. Нас атакуют, преследуют... Есть благотворительный комитет... Почему вам туда не обратиться?
-- Ах, батюшка, в комитет, когда умираешь с голода!
-- Пустяки; в Париже никто с голоду не умирает.
-- Праведный Боже! Есть состояние ужаснее нищеты! Это нищета, которой не верят.
-- Я не сомневаюсь насчет того, что вы мне рассказываете о своем положении, но на нет суда нет. Притом, какие ваши права на щедрость верующих? Правда, я заведую раздачей, но я должен отдавать отчет в милостыне. Кто вас привел ко мне? Причащаетесь ли вы святых тайн? Кто ваш духовник?
Адель опустила глаза и молчала.
-- Я заслуживаю всевозможных упреков, -- произнесла она наконец рыдая. -- Я великая грешница.
-- Вы сильны, хорошего сложения, почему вы не работаете?
-- Мне работать! Меня избегают, везде отказывают. Вы правы, мы прокляты, проклятие всюду преследует нас. Отчего я не могу снова начать свою жизнь! Кокетство уже не соблазнило бы меня. В молодости не предвидишь, что из этого может выйти. Лучше было бы мне сломать себе шею, нежели послушаться развратницу, которая оторвала меня от родителей. Она прельщала меня тряпками, а я вообразила, что она желает мне добра! Она причиною всего; она увлекла меня в пропасть, без нее я никогда, никогда не узнала бы тех, кто обольщал меня. Я никогда... (Она закрывает лицо руками). Отец и мать мои умерли с горя! А я, их дочь, вместо того, чтобы исправиться, дошла до высшей степени беспутства! О, я жестоко была за то наказана, а теперь еще больше страдаю. И вместе с тем я шестнадцать лет провела в Сен-Лазаре. Да, шестнадцать лет.
-- Как! Вы заклеймены преступлением и осмелились прийти сюда!
В эту минуту показался церковный староста и позвал священника. Адель побледнела при виде этой высокой фигуры, так как староста оказался тот же самый член благотворительности. Священник поспешил ее спровадить. При ее выходе драматический актер, свидетель ее отчаяния, положил ей в руку двадцатифранковую монету.
-- Не теряйте мужества, -- сказал он, -- не плачьте, есть добрые души... Вы их найдете. Притом Провидение милосердно, а у вас есть чем просуществовать сегодня...
-- Ах, без вас...
-- Не будем говорить о том. Ступайте завтракать, вот главное. Довольно...
Друзья Адели нетерпеливо ждали ее возвращения. Входя, она бросила им двадцатифранковую монету:
-- Вот возьмите!
-- Золотая монета!
-- Да, мне дал ее добрый актер.
-- Актер!
-- Я расскажу вам после, а теперь надо идти за провизией... Ну, друзья мои, член благотворительности и все эти святоши, что это за исчадие! Что за чудовища! Нам надо хоть самим-то себя пощадить; жить так, чтобы на всю жизнь достало, потому что когда у нас ничего не будет, то у священника нам не помогут. Прежде всего мы закусим в харчевне, просто, чтобы не умереть; баранья голова и щи -- вот наше меню, слышите ли? А там мы увидим, что делать.
Скромная трапеза скоро была окончена, затем пошли на рынок и купили два мешка картофеля и других овощей... Пятнадцать франков было истрачено, но зато, при умеренном аппетите, припасов должно было хватить на целый месяц.
Свободное копирование
