Кирххорст, 13 апреля 1944
Вернулся с побережья, куда ездил вместе с Перпетуей по делу Эрнстеля. Оттуда мы выехали в Светлый понедельник. Но и Светлое воскресенье было омрачено многочисленными воздушными налетами с объявлением полной боевой тревоги, или «Vollala»,[1] как говорит трехлетний Петер, живущий здесь беженец. Собираясь в путь, я еще раз заглянул в синие чашечки крокусов, на дно которых пчелы стряхнули золотую пыльцу шафрана. Это то, что поддержит меня в дороге.
Путешествовать в такое время по многим причинам затруднительно, но самую большую неприятность доставляют пилоты. По Ольденбургу мы ехали целый час, позже на него был совершен налет, и когда мы вышли в Вильгельмсхафене, нас встретил вой сирены. В поезде мы познакомились с двумя офицерами; один из них, Эммель, как адъютант коменданта уже по собственному почину навещал Эрнстеля в его камере. Невзирая на тревогу, мы тотчас направились в гостиницу. Отобедав там, разыскали декана Роннебергера в его полуразрушенной квартире.
На следующее утро, пока мы перед гостиницей ждали трамвая, раздался новый сигнал тревоги. Тогда нагруженные пакетиками для Эрнстеля мы отправились пешком по улицам, все более и более пустынным. Наконец, вошли в один из башенных бункеров.
Здесь чувствуешь себя так, словно попал в особое отделение ада, которое Данте при своем обходе не заметил. Внутренность такой башни похожа на извилистый ход раковины улитки; вокруг внутреннего стержня спиралью вьется постепенно уходящий наверх коридор с бесконечными рядами стоящих вдоль него скамеек. Большие группы людей, скученных самым тесным образом, чего-то ждали. Жилище улитки было наполнено человеческой плазмой, источавшей тупой страх. Поднимаясь по извивам спирали, я разглядывал лица, устало мерцавшие в сумерках. Жители таких городов торчат в этих безрадостных башнях, проводя в них бо́льшую часть дня и даже ночи. Как и во всех подобных учреждениях, призрачное прозябание здесь неотделимо от чисто механических действий. Я слышал, как жужжали вентиляторы, и на их фоне — голос, то и дело возглашавший: «Экономьте кислород!»
Поглядев на эту спираль, вид которой вызывал еще более неприятное чувство, чем мысль о пропасти, мы вышли наружу и устроились в запущенном саду, расположенном посреди развалин. Слышалась легкая стрельба, после чего сирены возвестили об окончании тревоги.
В арестантской, Фельдфебель ввел сына в помещение, где мы сидели в ожидании. Он был бледен и выглядел ослабшим. Подбородок выдавался вперед, его прорезали мелкие морщинки. Глаза провалились, потеряв свежесть детства; преждевременный опыт поселился в них. И все же он держался с достоинством, скромно и в то же время мужественно. Когда я увидел его перед собой вот таким, в матросской курточке, я сразу вспомнил, как он, будучи ребенком, мечтал о военных лаврах и как все его мысли были направлены на участие в военном сражении. Он хотел доказать, что достоин своего отца, и потому тянулся к опаснейшей точке. «Как верно ты угадал ее, сынок, — думал я про себя, — и как хорошо, что я, отец, тебя понимаю». Война, поскольку она ведется между нациями, представляет собой только грубые кулисы, — у битвы другие, более опасные ставки. И мне казалось добрым знаком, что эту невзрачную камеру я посетил в обществе высоких чинов времен первой мировой войны. Мы ведь испытали славу, которой лишены эти юноши, и потому их заслуга — больше нашей.
На следующий день мы отправились в Куксхафен, чтобы разыскать там адмирала Шойерлена, главнокомандующего береговыми войсками Немецкой бухты, верховного судью по делу Эрнстеля. В его лице мы нашли превосходного человека. Вообще следует заметить, что, будучи вовлеченным в такое дело, узнаешь оба действительных фронта, на которых разворачивается происходящее. И кто перед тобой — человек или машина — раскрывается уже при первой реакции на твою фразу.
Свободное копирование
