Двигались мы по шоссе, пока не увидали сидящего на средине шоссе американского воина, на коленях которого сидела красавица, а в двух шагах от него лежала винтовка. Заявил нам, что нужно иметь пропуск — без пропуска по шоссе ехать нельзя, но мы можем, съехав с шоссе на большую дорогу, которая была в 10-12 шагах, ехать.
В бараках, о которых я выше упоминал, к нам присоединился один ост. работник, который смог дать нужные сведения о том, что в Мюнхене есть русский Комитет, возглавляемый г. Юрьевым. Юрьев является членом Нансеновского Комитета, который несколько лет в Сербии был представителем и защитником русской эмиграции. Имея такие сведения, я решил в первую очередь познакомиться с г. Юрьевым и с представителями Польского Комитета, так как это знакомство с поляками дало мне возможность получать первое время продукты питания и курево, как проживавший раньше в Польше с паспортом Нансена. Наконец, цель достигнута, и я познакомился с г. Юрьевым и его помощником, бывшим адмиралом. И один, и другой произвели самое лучшее впечатление. Я вошел в этот Комитет и приступил в первую очередь к разрешению вопроса, как быть с советскими подданными, так как Комитету, возглавляемому г. Юрьевым, подлежит только старая эмиграция и ни в коем случае не советские.
Американцы требовали, чтобы удостоверение о том, что человек является старым эмигрантом, давали под присягой. Всю эту историю с выдачей таких удостоверений я взял на себя и в день 50-70 человек становились старыми эмигрантами, не подлежащими выдаче на родину. Советские агенты следили за всем, особенно за Юрьевским Комитетом и заявили американским властям, майору Мак-Дональду, что они хотят произвести проверку деятельности Комитета. Такая проверка для меня могла быть неприятной. Об этой проверке Мак-Дональд предупредил помощника г. Юрьева — адмирала, и мы решили объявить в газетах о том, что в автобусе был забыт портфель с бумагами Русского Комитета. На этом все кончилось. Десятки сотен ост. работников и военных остались на произвол судьбы, нужно было найти выход из создавшегося положения.
Прежде всего мне самому нужно было найти убежище, и такое казаки нашли — пустую школу в местечке Рим, где был аэродром. Там я получил работу от 862-го саперного батальона; это дало мне возможность сразу же устроить на работу, где был американский хороший паек, до 200 человек. Перед этим 1.200 человек были устроены в интендантские американские склады. Сам я не пошел возглавлять эту группу, так как были другие дела, но от американцев постоянно получали различные продукты, главным образом, кофе, за которое можно было иметь другие продукты питания. В школе, где я жил, разместилось еще до 60 человек (здесь были люди разных сословий, включая известную певицу народных песен Королеву). Приходили навещать нас советчики, но мы их с треском выгоняли, и в этом нам помогала М.Р., под руководством старшего сына Георгия, хорошо говорящего по-английски.
Теперь главный вопрос заключался в получении продуктов и помещения. С этим вопросом я неоднократно обращался к американскому лейтенанту, дать нам, русским, продукты питания, на что всегда следовал ответ, что мы должны ехать на Родину. Пробовал и г. Юрьев обращаться к этому лейтенанту, но ничего не выходило, и только благодаря какой-то случайности я обратился к майору Мак-Дональду, который спросил, сколько я имею людей, написал записку к указанному раньше лейтенанту — выдавать продукты каждые 10 дней на 650 человек, и получил я в свое ведение лагерь Гаагс-Бай, что дало мне возможность дать угол, служившим в Р.О.А. — в том числе, были раненые. В общем, мы имели и питание и угол.
Из Австрии прибыли остатки запасного казачьего полка; прибыли 44 женщины (жены офицеров) из Русского Корпуса, которые нашли первый приют. Комендантом была назначена одна очень энергичная дама, которая смогла управлять лагерем, а там было что-то ужасное. Взять хотя бы то, что в клозетах были утоплены дети новорожденные и несколько трупов взрослых. Между прочим, дамы все были эмигрантками из Сербии, не пожелавшие склонить головы перед наступающими красными.
Из жизни в школе осталось в памяти, когда приходили выпить чашку кофе к Надежде Васильевне почтенные старички: атаман Татаркин, атаман Попов и генерал Абрамов. Теперь из них уже никого нет. Теперь все ушло в Забытье, а было время, когда для каждого был угол и питание. Появился Синод, и он также был включен в число 650 человек. Школа была далеко от центра города и пришлось найти свободный дом на Пассарт-Штрассе. Там расположились и, Боже, кого тут не было — белые офицеры, офицеры Р.О.А., которых вытянули из лагеря, и кто был вытянут из лагеря и пришел на Пассарт-Штрассе, те не были выданы. Обедало всегда до 30 человек.
Я упомянул, что те, кто из Р.О.А. были на Пассарт-Штрассе не были выданы большевикам. Все мысли сводились к тому в те времена, чтобы как можно больше освободить соотечественников из лагерей; для этого писались различные документы, по ночам пришлось резать проволоку, чтобы дать возможность в эти отворы убежать. Я возьму пару случаев, когда ко мне утром рано явился гонец из лагеря с просьбой помочь выйти 36-ти человекам хора Баранова. Нужно, чтобы появился священник. Отец Граббе не поехал, заявив, что «они советские». Меня это возмутило, и я нашел священника Друшкевича, с Георгиевской лентой, который из-за притеснений русского духовенства в Польше, не имея защиты, от православного духовенства перешел в Унию, сохранив этим в школе славянский язык и русский. Он поехал — и хор освободился, а после уехал в Америку. И дочь Баранова вышла замуж за полковника американской армии, что дало возможность хору хорошо устроиться.
Второй случай — освобождение 600 человек рабочих фабрики машин В.М.В. Были даны восемь машин с караулом американским. Когда приехали к лагерю, кругом шныряли советчики.
Я обратился к ген. Миандрову и другим генералам, которые мне заявили, что были представители П.Г.С. и заявили, чтобы никуда не ехали, а чтобы создавали рабочие артели и эти артели будут направлены на работы.
В лагере поднялся переполох, многие стали собираться около ворот, но пришлось ни с чем возвращаться обратно по вине Миандрова и тех, кто был в заблуждении. Появилось много советского начальства. В тот же вечер ко мне на квартиру явилась М.Р., спрашивая где я; меня не было и когда я явился домой, жена посоветовала мне дома не ночевать; но я все же остался (у американцев было такое положение, что пришли кого-то взять — его нет, и на этом дело кончалось). Часов в 12 — стук в двери, двери силой открыли и, наставив со всех сторон в меня оружие, вывели, посадили, применяя физическую силу, в джип, привезли в военную тюрьму, передав меня немцам. Немцы ничего не могли сказать о причине ареста, так как это дело американцев. Часов в 10 я получил чашку кофе и пару галет. Потом поехали на суд в бункер. Там было уже до 60 человек, подлежащих суду как дезертиры Советской Армии.
В довольно большом помещении бункера на каждом шагу стояли американские солдаты (М.Р.), жандармы. Стоял один большой стол, за которым сидел председатель суда, полковник американской армии и, кроме него, было четыре офицера и два переводчика (русский и немецкий язык); за другим столом сидел довольно крупного роста полковник советской армии Прохоров, секретарь был в чине старшего лейтенанта — женщина и три советских офицера. Арестованные помещались в передней комнате, и все стояли без головных уборов. Я был самый старший в чинах — полковник; обвинялся в том, что, командуя советской дивизией, я перешел на сторону немцев и сотрудничал с Р.О.А. Американский полковник обращается ко мне по-английски: «Подойдите к столу». И когда увидел, что я не понял, повторил: «Прошу, господин полковник, подойти к столу», что я и исполнил. Начинается опрос: носил ли я немецкую форму? Я ответил, что в 1920 году носил я американскую форму, будучи в Белой Армии. Тогда и теперь моя цель была бороться с интернационалом, от этой борьбы я не отказывался и не откажусь. Американской полковник с умилением смотрит на меня и, как видно, ожидает, что я скажу против красных. Дальше я вношу протест против заявления полковника Прохорова о занимаемой мною командной должности в советской армии, так как я старый белый эмигрант. Американский полковник спрашивает у меня, имею ли я какой-либо документ о принадлежности к старой эмиграции. Я показал имеющийся при мне польский паспорт Нансена. Американец паспорт взял и предложил посмотреть его Прохорову, против чего я возразил. Прохоров этот вопрос решил исчерпанным. Американец возмутился, как можно давать ложные сведения, разговаривая со мной по-русски. В это время подошел Прохоров и предложил закурить, от чего я отказался.
После меня суд принял другой оборот. Следующий после меня был из Ростова, с большой чуприной казачок, лет 22-23, который выругал последними словами сидящего Прохорова и весь советский режим, что он старый эмигрант, документов не имеет. Суд освобождает казака. Прохоров протестует, уверяя, что он из советских. Разговор принимает другой оборот и дело дошло почти до драки. Появились три жандарма, выставили казака как освобожденного, и с казаком были все освобождены на том основании, что судили меня, белого, а винили как советского, а верить советским заявлениям нельзя.
После освобождения из бункера я поспешил, как можно скорей попасть домой, зная, что Надежда Васильевна меня везде разыскивает. Так оно и вышло — перед моим возвращением домой вернулась и Надежда Васильевна, узнав, что я был арестован Америкой. Из числа первых лиц, встретивших меня, были такие, которые заявляли, что я выпущен как агент. Другие хотели занять мое место, но скоро все вошло в свою колею и на Пассарт-Штрассе шла своя жизнь, здесь был угол для многих. Помню, первым появился генерал Туркул со своими адъютантами — телохранителями. Когда пришли американцы, атаман- генерал Татаркин пошел представиться, чего не сделал генерал Наума, и очутился в лагере. Освободившись, нашел прибежище у меня, только у меня, так как я не из пугливых и оказал прием старику-атаману; после он заболел, пролежал в госпитале, вернулся в лагерь Шлайс-Хайт. Там уже появилась его жена и за несколько дней до конца им было написано слабой рукой, удостоверение о производстве меня в чин генерал-майора. Его стремление было пополнить ряды генералов офицерами Белой Армии и Царского производства.
Надо добавить, что производство не было тайным, а об этом знали генерал Голубинцев, генерал Марков (донец) и генерал Глазенапп, создавший из чинов Р.О.А. Союз Андреевского флага и в дальнейшем при переезде в Австралию я был представителем указанного Союза. Не упоминаю чина генерала, так как в те времена за высокими чинами охотились, а особенно мне надо было быть начеку, так как при каждой советской передаче упоминалось имя мое. Представитель Союза должен быть старший офицер в чине, и когда явился в Австралию полковник Кононов, назвав себя генералом, тогда и я достал свое удостоверение генерала Татаркина и стал пользоваться чином генерал-майора, что было подтверждено и атаманом после генерала Татаркина, генералом Поляковым.
На Пассарте обедало до 20-30 человек; был здесь полковник Спиридонов (умер), начальник офицерского кадрового полка Поздняков, женатый на вдове знаменитого артиста Собинова, появилась певица Майсерова, которая своим пением нас очаровывала.
Свободное копирование
