Как-то всё же дожили до 17 марта — до нашего отъезда.
На дворе мороз 10°. Вызвали такси, чтобы ехать сразу в лёгкой одежде: на мне белое пальто и соломенная шляпа, на муже — плащ.
В вагоне свободно. Едем в купе вдвоём.
В поезде постепенно отхожу. Муж перебирает взятые им с собой заготовки для «Ракового корпуса».
В три часа дня мы в столице Узбекистана. Гостиница «Ташкент».
Не зря ли он сюда приехал — думает мой муж. Эти сомнения, высказанные мне в первый вечер, не рассеялись у него и на следующий день, когда он уже побывал в онкодиспансере, ходил в белом халате, участвовал в обходе, но всё же чувствовал себя «именитым гостем».
Он лишний раз убедился, что невозможно и нелепо «собирать материал». «Собирать материал» можно только своим горбом и не будучи (хотя бы для окружающих) никаким писателем. Иначе ты безнадежно сторонний наблюдатель, перед которым все притворяются или становятся на цыпочки.
Можно писать только о том, что пережил! — таково крепнущее убеждение Солженицына. Выходит, что Лев Копелев прав?!.
Началось это в горький для меня день 23 марта. За окном лил дождь, то и дело переходящий в ливень.
— Ну, давай поговорим! — наконец, сказал мне муж.
Он посадил меня на одну из двух кроватей, стоявших через узкий проход одна от другой, пристально глядя на меня, стал объяснять, в чем состояло «предательство» моей мамы…
Она слишком откровенно говорила с одной посетительницей о здоровье, вернее, о болезни своего зятя.
Я не поверила.
— Как ты можешь быть в этом уверен? — спросила я. — Кому она сказала?..
Муж назвал мне фамилию.
Я растерялась. Этой женщине — профессору из Ленинграда я склонна была доверять, хотя не знала её лично. Но меня поразила другая мысль.
— Как она могла сказать тебе такое?.. Разве женщины с мужчинами на такие темы говорят?
Муж молчал. Вероятно ждал, чтоб я догадалась… Неужто?..
— Она… влюбилась в тебя?.. Ты с нею близок?..
— Да.
Я почему-то улыбнулась. Учёная женщина-профессор влюбилась в моего мужа…
Но в следующее мгновение слёзы неудержимо полились из глаз…
— Ты помогла мне создать один роман. Разреши, чтобы она помогла мне создать другой! — услышала я.
И он стал объяснять, что я слабенькая, что мне не под силу пешие путешествия. А ему надо побродить по деревням. Она же неприхотливее меня и выносливее физически. А мы с ним будем путешествовать на машине… Ведь он — писатель. К нему нельзя применять обычные мерки.
Рушился наш мир, где я и он были неразделимы. В него вошла женщина. Заняла место в этом только нам двоим принадлежавшем мире!..
Многолетняя вера оказалась иллюзией.
— Я всё понимаю, — вымолвила я наконец. — Мой этап в твоей жизни кончился. Но только позволь мне уйти совсем, уйти из жизни.
— Ты должна жить! — уговаривал меня Александр. — Если ты покончишь с собой — ты погубишь не только себя, ты погубишь и меня и моё творчество…
Он убеждает: ничего страшного не произошло, он любит меня. Его отношение ко мне и к ней — это «две непересекающиеся плоскости». Ко мне одно чувство. К ней — «совсем другое».
Я настолько привыкла безоговорочно верить мужу, жить с сознанием того, что этот человек высок и исключителен, что мне в голову не могло прийти сомнение. Но… как пойти ему навстречу? Как переделать себя? Свои принципы?
Александру казалось, что он так хорошо всё придумал! Если только я соглашусь — всем будет хорошо! И его в то же время не будет мучить совесть. Ведь жена позволила…
Скажи кто-нибудь Солженицыну в те минуты, что его замысел противоречит и морали, и религии, и простой человечности — он не поверил бы и искренне удивился.
Он мучился от сознания, что так хорошо придуманный им план не удаётся. И он приводил всё новые доводы. Он доказывал, что его чувство ко мне станет ещё глубже, что к нему прибавятся ещё благодарность и восхищение, если я пойду на эту жертву.
А может быть это и есть вершина любви?! Страдать, сознавая, что приносишь себя в жертву. Может быть, в этом я обрету высшую радость? Но даже если так — смогу ли я?..
Кажется, я готова согласиться. И… снова реву. Опять ничего не знаю…
Так закончился день 23 марта 1964 года…
Тогда мне было не до того и я не проводила никаких параллелей. А ведь было в нашей жизни и другое 23 марта — 23 марта 1942 года, когда ко мне в Морозовскую заезжал мой муж-красноармеец по дороге в Сталинград. Тот день и этот… Да, полно, — один ли и тот же это человек?..
А на следующий день, 24 марта 1942 года, охмелевшая от счастья, я написала мужу письмо, которое он счёл лучшим из всего, что было мною ему когда-либо написано.
Свободное копирование
