authors

1287
 

events

174995
Registration Forgot your password?
Memuarist » Members » Elektron_Priklonsky » Дневник самоходчика - 15

Дневник самоходчика - 15

01.01.1943 – 08.01.1943
Челябинск, Челябинская, Россия

1943 год

 

 

1 января

 

Новый год наступил в самый разгар битвы в Сталинграде, на обоих «кольцах» — внутреннем и внешнем. Тщетно пытается немецкое командование любой ценой спасти 6-ю общевойсковую и 4-ю танковую армии из советского капкана. Как прав Ютель! Веселенькое, ничего не скажешь, Рождество у фрицев, с «хлопушками» и «фейерверками»…

Встречаю новогодие в полнейшем одиночестве на танкодроме, в лесу, недалеко от опушки, в остывающей землянке, которую меня оставили отапливать, чтобы очередная группа курсантов, прибыв рано утром на вождение, не выбивала на морозе дробь зубами и ногами.

Добросовестно прокочегарив до позднего вечера, смены так и не дождался. Уже брошено в широкий зев прожорливой кирпичной печи последнее полено, а ни топора, ни пилы нет. Подтаскиваю дверь, сбитую из промерзлых толстых досок и сорвавшуюся из-за своей тяжести с петель, к самой топке и от нечего делать пробую сидя дремать, устроившись на двери. Из печи в лицо веет жаром, а спину так и прихватывает холодом: мороз ночью усилился. Уже потускнели и покрылись серым пеплом угли, рдеют только две-три крупные головешки; «уж полночь близится», а сменщиков «все нет». Что они там? Забыли, что ли, про меня? Не может быть. Наверное, просто поздно спохватились и не рискнули ночью да в мороз послать курсанта в сколько-то там километровую даль от города: запросто можно заблудиться и замерзнуть. Однако терпеть стужу, которая постепенно заполнила землянку от стылого и скользкого земляного пола до самой крыши, сделалось невмоготу. Нужно было что-то предпринимать. Выйдя из землянки, задумчиво бреду к опушке, откуда сквозь стволы деревьев видел днем в отдалении несколько домиков. Остановившись под сосной, с надеждой всматриваюсь в реденькие огоньки небольшой деревушки. На сердце сразу как-то легче стало: все же ты не один на свете. Сквозь скрип снега под моими сапогами почудился мне звук пилы. Прекращаю на минуту пританцовывать на месте: точно! Проваливаясь в снег выше голенищ, спешу туда через нетронутое белое поле, синевато отливающее под луной, останавливаюсь время от времени, чтобы прислушаться. Визжит! Визг пилы словно песня. Кто-то среди ночи пилит дрова. Войдя, запыхавшись, во двор, кратко объясняю ничуть не удивившимся хозяевам причину столь позднего визита. Пилу двуручную мне доверили, и я, воротясь к своей землянке, кое-как разделал на метровые поленья верхнюю половину высокой сосны, нечаянно поваленной тяжелым КВ. Пила оказалась очень острой, и промерзшая древесина хорошо поддавалась. Разогрелся. Зарядив пятью поленьями печь, отнес инструмент обратно, преисполненный самой теплой благодарности к совершенно незнакомым людям. Пожелав мужчине, коловшему звонкие дрова у крыльца, и его семье здоровья и счастья в новом году, возвращаюсь по своему следу назад, затаскиваю все дрова в землянку, пристраиваю увесистую дверь на место, чтобы сберечь тепло. Теперь можно поудобнее усесться на толстый кругляш перед печью, в которой, весело пощелкивая, уже разгорается подтопка — мелкие сосновые сучья. Спать расхотелось, да и не на чем. Чтобы скоротать как-нибудь длинную ночь, начинаю перечитывать полученные в декабре письма.

Вот треугольничек от мамы из Сампура — райцентра в Тамбовской области, куда она эвакуировалась с сестренками из Смоленска. У них по-прежнему трудно: в морозы Майка вынуждена пропускать уроки из-за плохой одежонки, с питанием тоже неважно. А мать накануне Нового года вместе с теплыми длинными вязаными носками додумалась послать мне, словно маленькому, круглых бледно-розовых пряников, из которых в посылке уцелел лишь один в паре с обломком ржаного сухаря, запутавшегося в обшивке. Небольшая посылочка оказалась бессовестно выпотрошенной. Уж лучше бы сестренки эти пряники съели! Растерянно ощупав полупустой мешочек, обратился было с претензией к работнице почты, но она только плечами передернула и в сердцах, как будто не меня, а ее ограбили, отрезала, что почта не отвечает за сохранность посылок в мягкой упаковке. Странное какое-то установление…

Следующим в пачке лежало письмо с фронта от дяди Миши. Он мобилизован летом 41-го, хотя ему тогда уже перевалило за пятьдесят, служит при штабе армии (судя по адресу), и должность его мне, понятно, неизвестна. В первую империалистическую войну был начальником штаба батальона. Воевал и в гражданскую.

А вот треугольничек дяди Бори. Агроном, влюбленный в свое дело, добродушнейший человек, он после нападения Германии стал зенитчиком. Это превращение мне кажется символичным: труженик, лелеющий землю, работающий на ней не покладая рук, теперь этими самыми руками уничтожает самый зловредный и отвратительный сорняк на ниве человеческой истории — фашистскую нечисть, наглых захватчиков, что распахивают чужие земли бомбами и снарядами, сея смерть всему живому и сводя на нет плоды долгого и упорного труда многих поколений.

Двоюродная сестра Иринка (Борисовна) сообщает из Калинина о больших разрушениях, сделанных фашистами за короткое время хозяйничанья в оккупированном городе, о смерти многих тверичей. Погибла и наша бабушка. Она вместе со своей старинной подругой, тоже учительницей, покинула родной город, не желая очутиться под одной крышей с каким-нибудь баварским громилой или белобрысым потомком тевтонского рыцаря из Орденской (ныне Восточной) Пруссии. Морозной ночью старушек застала в открытом поле сильная метель. Бредя по глубокому снегу и борясь с ветром, они совершенно выбились из сил, присели передохнуть в придорожном ельничке (там было потише) и заснули навсегда… Тела их нашли колхозники, вышедшие на расчистку прифронтовой дороги от снежных заносов. Кто-то из работавших возле обочины случайно обратил внимание на черный лоскут, торчавший из свежего сугроба под елкой. Лоскут этот оказался краем полы бабушкиной шубы. Первым погиб ее средний сын, как и должно мужчине, а месяцем позже и она сама, вечная хлопотунья и заботница, мать шестерых детей, давно уже вышедших в люди. И дедовский дом, где родились и выросли ее дети, — скромный домик из красного кирпича на берегу Волги, немного повыше впадения Тверцы, — разрушен немецким снарядом…

Только о ленинградцах наших ничего пока не знаю. Мама не имеет о них никаких сведений. Представляю, как маме тревожно и тяжело: там осталась ее старая мать, двое братьев и сестра — все с семьями. Дядя Яша, носящий фамилию Филиппов, а не Смирнов по вине пьяного в дым церковного причета, совершавшего обряд крещения, — инженер судостроительного завода имени Андре Марти, а Ленька, его сын, наверное, на фронте. Другой дядя, Александр Смирнов, великолепный слесарь-лекальщик, работает на Балтийском заводе. У него двое ребятишек. У тети Маруси — один. Живы ли наши родичи? Город плотно блокирован врагом с осени 1941-го, и о жестоких страданиях его жителей от холода и голода доходят страшные вести. Но город Ленина, славный своими революционными традициями, держится. Держится, несмотря ни на что. Его замечательные люди — рабочая гвардия и моряки-балтийцы, бойцы и командиры всех родов войск — не падают духом, как им ни трудно, и не только неколебимо стоят на всех оборонительных рубежах, но и наносят весьма ощутимые удары по врагу, который уже решил, что взять Ленинград — дело времени (разумеется, при активной поддержке со стороны голода и холода в сочетании с варварскими систематическими обстрелами городских кварталов из осадных орудий и частыми массированными бомбардировками с воздуха).

Ночь новогодняя прошла в невеселых раздумьях: мрачные мысли почему-то сами собой лезут в голову, когда в желудке пусто. И всего только не поужинал! А в Ленинграде… Время от времени поднимаюсь со своего чурбана, чтобы подбросить дров и постоять, прижимаясь спиной к печи, которая по неизвестным мне причинам никак не желала делаться горячей, хотя топливо пожирала вполне исправно.

Дров хватило все же до прихода курсанта, присланного на смену. Он заявился лишь в середине дня, с двумя котелками в руках, недовольный и хмурый, так как в училище сегодня, оказывается, все отдыхают и занятий никаких нет, в том числе и вождения. Пока я усердно трудился над слегка подогретыми ужином и завтраком, сваленными в один котелок, сменщик мой, показав на другую, пустую посудину, с некоторым смущением признался, что по дороге нечаянно пролил праздничный компот, однако выражение его лица и интонации голоса показались мне не совсем искренними. Черт с ним! Обрадованный тем, что наконец могу отправиться спать, великодушно указываю товарищу направление к дому, где мне одалживали пилу, и отправляюсь восвояси.

В роте меня ожидала радость: пришло извещение о посылке из Магнитогорского детдома.

На следующий день, вечером, после занятий, фанерный ящичек, обтянутый белой материей, был доставлен мною в казарму. В нем оказался настоящий клад: на плотно уложенных черных сухарях красовался добрый кусок сала и полголовки круглого сыру. Это, конечно, расстарались Катя (ее произвели в кладовщицы), Мария Михайловна и грустная Галя. В письмеце, вложенном в посылку, множество приветов от моих младших «корешей»: Юлая, Николки, Альберта и других. Спасибо вам, друзья мои, за добрые пожелания на Новый год, за все! Но куда девать неожиданно свалившееся богатство? Тумбочек у нас нет, под тюфяки класть ничего не разрешается. Старшина каждый день лично проверяет, хотя и дневальные делают это ничуть не хуже. Носить с собой? В чем? У нас нет даже полевых сумок… То в одном, то в другом учебном взводе, шагающем на занятия, можно увидеть счастливчиков, которые вынуждены повсюду таскать с собой тряпичную торбочку с провиантом. Неудобно, некрасиво и — стыдно. Решение пришло не сразу, а после некоторых желудочно-собственнических колебаний. Половина припаса была поделена между лучшими друзьями, остальное кое-как рассовано по карманам, что тоже было не очень удобно, но все же не торба. А сало, которое надо было есть экономно, пришлось-таки несколько дней носить, завернутое в тряпицу и маскируя за пазухой, пока оно не «растаяло». И с каким облегчением вздохнулось, когда вся эта «прикормка» кончилась! Чего стоил хотя бы проникновенный взгляд А. П., который на другой день после доставки того памятного ящичка в казарму подошел ко мне и попросил пару сухарей, чтобы «хватило хлеба на ужин». Сухари он, конечно, получил, но почему-то ни словом не обмолвился о своем друге Гончаренко, которому тоже неоткуда ждать «подкрепления». Эх, сразу бы все содержимое посылки съесть всем отделением — и точка, но было уже поздно…

А есть нам всегда хотелось очень, особенно после занятий на морозе. И не забыть наших ухищрений раздобыть что-нибудь съедобное: кочан капусты, например, замечательной мороженой капусты, превратившейся в кусок льда, или несколько картофелин, вынесенных в ведре с грязной водой и очистками через черный ход пищеблока, когда на кухне работал наряд из нашей роты, или хотя бы жмых, предназначенный для откормки свиней. Похищенную предприимчивым курсантом плиту жмыха (плиткой ее не назовешь) при первой же возможности разбивали на мелкие осколки и прятали в карманы. Кто-то из ребят имел неосторожность засунуть в наволочку своей подушки кусочек жмыха про запас.

После вечерней поверки, в неофициальной ее части, старый старшина, выждав, когда уйдет командир роты, произнес следующую трогательную речь: «Товарищи курсанты! 13-я рота! До чего ж мы дожили… — Тут старшина горестно тряхнул своим чубом и продолжал дрогнувшим голосом: — У несчастных свинок, животных несмышленых, последний паек отнимаем…» В этом месте он вздохнул со всхлипом, помолчал, отыскивая взглядом помкомвзвода, на территории которого был обнаружен злополучный обломок подсолнечного жмыха, потом вдруг яростно сверкнул глазами и хрипло рявкнул: «Товарищ сержант! А того разгильдяя — под нары!»

«Под нары» — это значит вне очереди мыть полы под нарами, где передвигаться можно было с большим трудом только на четвереньках, низко пригибая голову. Полы под нарами относительно чистые, так что все мытье заключалось в умении протереть мокрой тряпкой доски пола, не насажав себе при этом шишек на лбу и на макушке о множество деревянных стоек, подпирающих наши спальные места.

С особым энтузиазмом ходили мы в наряд по пищеблоку, потому что там можно было набить желудок всяким овощем, не говоря уже о том, что после обеда работающим на кухне при очистке котлов давали похлебать чего-нибудь из первого. Некоторые из нас возвращались с суточного дежурства мучимые сильной изжогой или с расстроенными желудками…

Курящие страдали (доброй половине из нас это было непонятно) из-за отсутствия табака: его не выдавали курсантам. А денег у нас не было, так как еще в прошлом июне в ЧВАШМ мы все, как один, с энтузиазмом подписались на оборонный заем на все свое годовое денежное довольствие. В месяц курсанту полагалось 40 солдатских рублей, но эти деньги не очень-то выручили бы наших курцов, потому что стакан самосада на базаре в Челябинске стоил сто рублей, а одна самокрутка — десять. Да и как попадешь на рынок, если увольнительные в город не разрешались. На перерывах между занятиями частенько можно было наблюдать, как бычок, бережно передаваемый из рук в руки, словно бог весть какая драгоценность, докуривался, наколотый обмусоленным концом на иголку, ввиду того что удержать его в пальцах было просто невозможно.

А занятия шли своим чередом. Сейчас, среди зимы, они часто состояли из сплошного дрожания от холода. Особенно ужасные места — это парки и тиры, где полы цементные, печей никаких и где было всегда холодней, чем на улице.

Первая стрельба в тире. На огневом рубеже три башни-кабины. В башне установлена малокалиберная винтовка с пушечным прицелом. Внутрь заходим по двое: командир орудия и заряжающий. Затем по команде меняемся обязанностями. Заняв свои места, ведем наблюдение: впереди, в отдалении — освещенная панорама пересеченной местности. Кабина плавно покачивается: наш «танк» движется. Низ у кабины напоминает пресс-папье, а снаружи к кабине приделан поручень, на который нажимает преподаватель огневой подготовки лейтенант Гусев, наш взводный. Вот за фанерной броней слышен его ровный голос:

— Справа — 30!

Наводчик, не отрываясь от прицела, торопливо вертит рукоятку механизма поворота башни.

— Танк противника! Дистанция — 500 метров. Бронебойным — заряжай!

Последние слова команды относятся ко мне. Остывшими пальцами не очень-то удобно в темноте засунуть маленький патрончик на свое место. Наконец ощупью перекос устранен, затвор щелкает.

— Готово!

А с правой стороны низкой сцены, на которой изображено поле боя, действительно ползет миниатюрный макет танка. Он не спеша движется вдоль фронта. Командир орудия открывает огонь, но танк скрывается за высоткой на левом краю сцены. Три моих «снаряда» тоже не причинили ему никакого вреда.

Посрамленные, вылезаем, вернее, выныриваем друг за другом из-под башни, у которой не забрана фанерой тыльная нижняя половина. Мой товарищ, недостаточно низко нагнувшись, задевает головой за деревянный кольцеобразный брус башенного каркаса и теряет шапку. Сконфузясь еще сильнее, он неловко приседает, чтобы достать ее, и засвечивает на лбу здоровенный синяк.

Осенью нужда научила нас драить полы. Эта нелегкая и ответственная работа называется в училище «вождением». Значение этого слова вначале было для нас не совсем ясно.

Впервые попав в наряд по роте, мы провозились с уборкой до двух часов ночи. Полы в казарме некрашеные, шероховатые — ни голики, ни песок их не брали. Свинцово-серое небо исходило бесконечными дождями, земля совершенно раскисла и прилипала к сапогам, а отмывать их было негде, разве что в лужах с грязной жижей — поэтому на затоптанный пол даже смотреть жутковато. Но вот работа кончена. Разогнув усталые спины и с гордостью обозрев плоды своего титанического труда, мы уже собирались вымыть руки и юркнуть в свои постели, да не тут-то было. Некстати появился из каптерки сонный старый старшина, провел подкованным каблуком по непросохшему сероватому полу и начисто забраковал всю нашу работу: от подковки на половице осталась предательская светлая полоска. Пришлось все начинать снова, и драили мы в тот раз до самого подъема, а потом на занятиях напропалую клевали носом.

Но однажды, когда мы, группка проштрафившихся из разных взводов, лениво перебраниваясь в предвкушении бессонной ночи, безо всякого энтузиазма ползали на карачках по беспросветно грязным проходам, нам неожиданно повезло. Примерно через час после отбоя «старый» курсант, то есть курсант, прибывший в училище на энный отрезок времени раньше нас, прошел мимо по «прешпекту» с ведрами грязной воды. Он был из другого батальона, одна рота которого размещалась в правой половине нижнего этажа нашего здания. Иронически покосившись на нашу возню, «старик» бросил на ходу:

— Боже мой, какая кустарщина! А где же новейшая техника, призванная облегчать труд человека?

С досадой и недоумением уставились мы на шутника.

— Эх вы, тринадцатая штрафная! Да так у вас пол никогда не будет даже приблизительно чистым. Отдохните пару минут — получите исчерпывающий инструктаж.

Быстро вернувшись с чисто ополоснутыми ведрами, он принес из своего расположения две деревянные швабры с длинными ручками. Собственно швабра насажена на конец рукояти и представляет собой полуметровый отрезок доски, к которой крепко прибита толстая, чуть ли не в три пальца, амортизационная резина. Эту резину (она широким кольцом опоясывает изнутри нижнюю часть башни, опущенную в корпус танка, и предохраняет членов экипажа, которые работают в боевом отделении, от ушибов и увечий при резких поворотах, толчках, а также при рикошетах) бывалые курсанты снимают со старых машин, предназначенных для демонтажа. Прошлой зимой в училище доставлен был подбитый и списанный старый КВ-1, проговорился как-то один из штатных водителей. Трое ребят, посланные навести порядок в танке, обнаружили, к своему ужасу, под топливным баком чью-то мороженую ногу в совсем новом сапоге…

— Смотрите, салажата! — приказал наш добровольный инструктор и, выплеснув на «вымытый» нами пол целое ведро воды, жестким веником быстренько развел жидкую кашицу, поясняя при этом:

— Чем жиже — тем лучше. Это операция номер один, подготовительная. Берите венички и продолжайте… Так. А теперь приготовьте пустые ведра и совки, чтобы собирать грязь. Нет совков? Сойдут куски фанеры, можно и просто горстями.

Затем он взял в руки швабру и, отойдя к дверям, торжественно объявил:

— Испытанная боевая машина Т-2-1К. Расшифровывать не имею права: военная тайна. Экипаж — три человека.

Подозвав меня с Елькиным, он дал нам держать длинную рукоять, а сам установил швабру строго параллельно половицам, наступил на швабру ногами и, тоже ухватившись за ручку, весело скомандовал:

— Полный вперед! Да гоните точно вдоль половицы, не портите мне борозды!

Мы резво затрусили по проходу, таща за собою упруго цепляющуюся за пол швабру с живым грузом. Позади, радуя глаз, ярко забелелась полоса чистого пола. Швабра захватывала сразу две-три половицы!

— Это и есть главная операция, именуемая еще с первого здешнего выпуска «вождением». Преимущества техники всем понятны? Вопросы есть? Ну, седлай тогда швабру кто потяжелей. Вот подходящий балласт, — показал наш новый товарищ на белобрысого флегматичного Елькина. — А ему, — кивнул он на Бородина, — мускулатуру надо развивать, иначе службы в танковых войсках не осилит.

Последняя операция заключалась в том, чтобы тщательнейшим образом собрать грязь, остающуюся иногда на стыках светлых полос при «вождении».

Наш добрый гений еще минуты две понаблюдал за нашими действиями, которые становились все уверенней с каждой вновь пропаханной «бороздой», удовлетворенно кивнул и, попросив после работы «загнать машины в парк», то есть сдать дневальному из их роты, удалился спать, отмахнувшись от слов благодарности, переполнявшей наши сердца.

Вшестером, при «поддержке» двух этих швабр, мы, дружно поднажав, покончили с уборкой за два с половиной часа. Правда, спины у нас взмокли, а ноги и руки гудели. Впоследствии некоторые наши курсанты наловчились управляться с полами за полтора часа, но это уже относится к области ротных рекордов.

Постепенно научились мы и многому другому, в том числе так называемой «маскировке» и «сачкованию», без которых в отдельных случаях никак нельзя обойтись служивому, но главное — умению и готовности в любое время дня и ночи работать до предела своих сил и не страшиться никаких трудностей.

«Питомцы ЧТТУ»! Это выражение сначала почему-то нас несколько шокировало. Но именно здесь, в стенах этого совсем молодого танкового училища, в его холодных классах, ледяных тирах и парках, на его танкодроме и отдаленном полигоне, его питомцы — безусые мальчишки — становились водителями и командирами грозных КВ. «Черными мамонтами» почтительно называли фашисты наши тяжелые танки, которые наводили на врага ужас мощью своего огня и неуязвимостью брони, особенно в первый год войны.

«Питомец ЧТТУ» — это обращение, которым заканчивается припев нашей училищной песни. Слова песни сочинены одним из курсантов более раннего выпуска, а музыку написал композитор, в порядке шефства связанный с нашим училищем.

Не то поздней осенью, не то в начале зимы он приезжал в училище и выступал перед курсантами и преподавателями. Речь шла о музыке и сопровождалась исполнением небольших фортепьянных пьес и отдельных фрагментов из крупных классических произведений. Играл гость по памяти. Постепенно встреча перешла в оживленную беседу. Посыпались вопросы, в том числе и о композиторском труде. Кто-то из ребят попросил гостя рассказать историю создания нашего марша.

Композитор, утомленный человек с пышной седеющей шевелюрой, в скромном одеянии, с длинным теплым шарфом на шее (в клубе, как и везде в училище, было достаточно холодно), с веселым юмором поведал нам о муках творчества вообще, а в заключение — о своих творческих поисках при работе над нашей песней. Она обязательно должна была стать строевой. «Сейчас все в строю, даже лирическая песня», — заметил он задумчиво и вздохнул.

Особенно насмешил нас маэстро рассказом о том, как он решил лично прокатиться в танке, чтобы получше представить себе состояние и ощущения людей, членов экипажа, идущих в бой, а затем постараться выразить все это в музыке. И композитора прокатили. Сперва от училища до танкодрома — с «ветерком», потом по танкодрому — с преодолением несложных препятствий, а сверх программы пару раз пальнули (разумеется, с разрешения начальства) холостым зарядом из танковой пушки. Перед выездом ему, как положено, показали его место в машине, разъяснили обязанности, которые заключались в том, чтобы не мешать работать экипажу, а главное — покрепче держаться, чтобы не ушибиться. За что держаться — тоже показали.

После возвращения КВ с танкодрома бедный служитель муз сумел выкарабкаться из башни только с помощью курсантов, так как совершенно ошалел от непрерывной тряски, чувствительных толчков, стального лязга гусениц и басовитого рева мощного дизеля, к которому присоединялся при резком увеличении числа оборотов дикий вой вентилятора. К концу короткой, но необычной творческой поездки у композитора сильно закружилась голова, его мутило от неприятных запахов газойля и нагретого масла — этого специфического аромата, который никогда не выветривается из машины, как только она начинает ходить сама.

А песня в конце концов удалась. Суровый мотив ее и своеобразный ритм припева, чем-то напоминающий уверенно-неудержимое движение тяжелого танка, что устремился в атаку по неровному, изрытому снарядами полю, и полные сдержанной силы слова — все это было близко и понятно каждому из нас и запало глубоко в душу. Это был наш кровный марш, сразу же ставший одной из любимых строевых песен воспитанников Челябинского танкового. Мелодию я бережно храню в памяти, так как нотной грамоте «мы все учились понемногу», с пятого на десятое, а слова доверил своему верному спутнику дневнику, чтобы не забылись со временем или чтобы не исчезла вместе со мною (на войне все может случиться) хорошая песня. Всего за полгода (зато каких!) после училища уже успел, к великому моему огорчению, начисто «выветриться» начальный куплет, а за точность четвертого не ручаюсь: его пришлось «реставрировать».

 

Марш курсантов ЧТТУ

 

 

1

 

Припев :

Страна дала нам грозные машины —

Мы будем бить по грозному врагу.

Вперед, танкист, в суровую годину!

Вперед, танкист — питомец ЧТТУ!

 

 

2

Настанет день, когда по танкодрому

Последний ляжет гусеничный след.

Учебу мы прошли по-боевому —

Час наступил сражений и побед.

 

Припев .

 

 

3

Дружней гудите, мощные моторы!

Стеною встал разгневанный Урал.

Чтоб защитить страны своей просторы,

Он воевать на запад нас послал.

 

Припев .

 

 

4

Когда помчится грозная лавина,

Сметая силу вражью на пути,

Веди бесстрашно в бой свою машину:

К победе ближе тот, кто впереди.

 

Припев .

 

Наконец немцев, окруженных под Сталинградом, наши прижали так, что фрицу теперь ни охнуть ни вздохнуть. 8 января немецкому командованию был предъявлен ультиматум, но фашисты отказались его принять и подлейшим образом обстреляли наших парламентеров. А чего еще можно ожидать от подонков гитлеровской выучки? Однако наше командование, не желая напрасного кровопролития с обеих сторон, на следующий день вновь направило к немцам парламентеров с предложением сдаться. На этот раз гитлеровцы пропустили парламентеров в свое расположение, но высшее немецкое начальство не пожелало принять наших офицеров, ультиматум же опять был отвергнут с решительной наглостью.

19.04.2021 в 14:51

Присоединяйтесь к нам в соцсетях
anticopiright Свободное копирование
Любое использование материалов данного сайта приветствуется. Наши источники - общедоступные ресурсы, а также семейные архивы авторов. Мы считаем, что эти сведения должны быть свободными для чтения и распространения без ограничений. Это честная история от очевидцев, которую надо знать, сохранять и передавать следующим поколениям.
© 2011-2023, Memuarist.com
Idea by Nick Gripishin (rus)
Legal information
Terms of Advertising
We are in socials: