authors

1225
 

events

168630
Registration Forgot your password?
Memuarist » Members » Anatoly_Emelyashin » В оккупации - 2

В оккупации - 2

15.12.1941
Рославль, Смоленская, Россия

      Бабушка знала, что без хлеба мы долго не протянем, и приняла решение: ходить по частным дворам, просить милостыню. Сестра сразу отказалась, – она была грамотной, достаточно начитанной, и «побираться» ей было стыдно. Моего мнения не спрашивали, (может, его и не было), и всю зиму с холщёвой сумкой на плечевой лямке я сопровождал бабушку в походах по окраинам города и пригородным деревням.

      Христарадничали мы один-два дня в неделю и были с хлебом. Иногда вместо хлеба подавали несколько картофелин, свёклу или головку лука. Я был главной приманкой: на «несчастного сироту» охотно откликались пожилые женщины и старушки, совали в мои ладони, кроме ломтя хлеба, пирожок, оладью или горсть сушеных яблок.

      В первых походах я страшно стеснялся, но вскоре привык и бойко выговаривал заученные слова.

  

      Подавать в деревнях перестали к осени следующего года. Сами стали бедствовать, особенно в ближайших к городу деревнях. Впрочем, до глубинки мы и не добирались.

      Исчезла вся живность: куры, утки, козы, свиньи и коровы.  Жаловались на «заготовителей», но ходила молва, что вся скотина увезена или уведена в отдалённые деревни, куда реже заглядывали немцы. Частично так и было – знаю по рассказам своих деревенских родственников.

      Тяжелей всего в деревнях было с солью, она исчезла из обихода ещё осенью 41-го. Сахару тоже не было, но без него обходились. Мы тоже оказались без соли, клянчили у соседей, пока выход не подсказал наш с сестрой новый приятель – Васька Дежков. Позвал с собой на добычу.

 

      Морозная, но сырая декабрьская ночь.  Тёмными переулками мы идём на ближайшую развилку железной дороги. Здесь стрелки, а их посыпают солью. Зачем посыпают – не интересуемся – мы верим всёзнающему Ваське. Спускаемся с косогора, выходим на полотно.

      У Васьки фонарик, он нагибается и из-под полы светит на переводной механизм. Действительно, у рычага и возле подвижных частей на обледеневшей земле полосками и даже кучками рассыпано что-то белое, но не снег – снег разметён по сторонам. Пробуем. Сгребаем сырую массу ладошками, наполняем свои торбочки.

      Домой идём довольные, хоть торбы и оттягивают плечи. Бабушка не знает о нашем вояже, считает, что мы ушли к Дежкову за очередной пачкой книг. Пришлось зайти и прихватить несколько.  Обмануть не удалось, бабушка не поверила, что Васька мог подарить нам пуд соли. Именно так она оценила вес наших торбочек.

      Лена больше не ходила с нами, а я ходил ещё несколько раз. Васька меня просветил, что за соль на базаре можно выменять и хлеб, и крупу и даже сало.

      Несколько базарчиков возникли в городе стихийно, а может по распоряжению управы. Немцы там не ходили, а полицаи крутились постоянно, охотясь за самогоном. Я сам видел, как на ближайшем от нас базаре на улице Буденовской, один из них сунул мужику несколько марок за четверть самогона, а когда тот посетовал что мало, ткнул его кулаком в грудь, показав повязку полицейского.

      Я его знал – это был брат моего знакомого пацана, Ермаченков. Из кармана напоказ торчала рукоятка нагана.

  

      Бабушка, задумав новое предприятие, обязательно брала с собой меня, особенно когда идти куда-то нужно было во время комендантского часа. Видимо присутствие ребёнка вселяло в неё надежду, что нас не тронут, пропустят.  Комендантский час определялся по часам, но фактически зимой он продолжался от заката до рассвета. Но хождение по улицам зимой начиналось ещё в темноте – многие жители работали на разных предприятиях и торопились на работу.

      Патрули иногда останавливали и проверяли «аусвайс», так кажется, назывался документ, устанавливающий личность.  У бабушки такого документа не имелось, и вся надежда была на меня – с ребёнком не тронут. Верила в человечность.  

      Чуть позже я убедился, что строго комендантский час не соблюдался, пройти через весь город можно было в любое время суток. Патрулировались только главные улицы в центре города, да выходящие из города четыре шоссе. В больших городах, возможно, было строже, но в малых, как Рославль, комендантский час был фикцией, патрули не зверствовали, если и стреляли, то только в убегающих. Не помню, чтобы за время оккупации на улицах кто-то был убит патрулём.

 

      Ранним утром идём на бойню, почти на другой конец города. Кто-то рассказал, что там  населению выдают отходы от забоя скота.  На Московском шоссе у моста через железнодорожные пути навстречу патруль.            

– "Куда бабка прешься? Не знаешь, до света надо сидеть дома?" – примерно такими словами нас останавливает полицай. Их трое, немцы отличаются формой, полицай в штатской одежде.

– "На бойню, миленький, на бойню. За кишочками," – жалобно-просительно отвечает бабушка, добавляя ещё что-то про несчастную сиротинушку. Немцы болтают о чём-то между собой – им нет никакого дела до старухи и ребёнка. Нас пропускают, и уже беспрепятственно мы идём мимо ВРЗ и дальше, почти на край города.

  

      Бойня – каменное здание, во дворе которого вырыт котлован. Из проёма под окном в котлован нисходит лоток из досок. По нему сбрасывается вода от промывки  коровьих туш и внутренности, в основном, кишки.

      Вокруг лотка и котлована толпа народа. Проволочными крючками люди выхватывают с лотка сплетения кишок, тут же выдавливают из них содержимое и набивают очищенные от кала кишки в мешки и плетухи. Кому не досталось места у лотка, вылавливают одиночные кишки из котлована.

      Иногда в окно выглядывает немец, убойщик или подсобник, и, выбрав из толпы молодуху, тычет в неё пальцем.  Тотчас в лоток сваливается  всё коровье «нутро», иногда даже с желудком. Это предназначается избранной.     

  

      У нас нет крючка, пришли мы поздно и получили место у дальнего края котлована.  Но стоящие  у лотка постепенно наполняют свои мешки, уходят и народ перемещается вдоль котлована ближе к лотку. Нам, крайним, достаются пока единичные кишки, но часа через два мы уже у лотка. Появился и крючок.  

      Бабушка дергает кишки крючком, я отношу их в кучу, стараясь не измазаться. К обеду убой кончается.  Очищенные от навоза и прополосканные начерно кишки укладываем в мешок на сани и едем домой.

      Я ещё не знаю, как бабушка хочет применить это «добро», издающее едкий запах смеси коровьего навоза и хлорки.  Но уже морщу нос и решаю, что я этого есть никогда не стану.  

     

      Дома начинается длительный процесс  обработки. Многократная промывка, выскабливание внутренней поверхности ножом, вновь полоскание. Мы с Леной вначале нехотя принимаем участие, но потом привыкаем к запаху, скоблим, поласкаем и ждём, что  из этого получится.

      Бабушка укладывает мелко нарезанные и промытые до белизны кишки в чугунные котлы, ставит чугунки в печь. Так, говорит, вытопится «нутряной» жир и останутся шкварки. После вытапливания жидкость сливается в эмалированные чашки; через некоторое время она твердеет и превращается в круги твёрдого жира.

      Этот жир  шёл потом и в каши и на сковороду для жарения тех же кишок и тушения квашеной капусты.   Кишки после вытапливания раскладываются по банкам и заливаются тем же жиром для длительного хранения.

      Часть их бабушка  жарит на сковороде до хрустящего состояния. Мы с сестрой замечаем, что подобной «вкуснятины»  не ели уже  давно.

  

      Бабушку обуяла жажда наделать запасов. Почти через сутки мы ходим на бойню. Старожилы нас    уже приметили, уступают место поближе к лотку.

      Невзначай в этой толпе мы узнаём и новости, вернее, слухи. Тётки делятся слухами вполголоса, но не шёпотом – боятся тут некого, тут не может быть полицаев и немецких прислужников, тут голодающие. Те, кто нигде не работает, а добывает пропитание у выгребной ямы бойни.

      Здесь я узнаю, что под Москвой немчуре «здорово дали», потом, что наши наступают, что «казаки Доватора уже под Кировом», а это уже – рукой подать.

      Через день-два мы получаем новые новости и привозим новый мешок кишок. Запасы растут, и мы уже варим щи со шкварками, каши из перетёртого горелого зерна разогреваем на сковороде с кишечным жиром. Хлеб добываем в обмен на соль или попрошайничаем, правда, ходим с сумой реже, чем  в начале зимы.

      Мы с Леной взбунтовались: скоро наши вернутся, а мы запасаемся, как на годы. Устали!

    Слухи разгорались и затихали, но бабушка верна себе: ждать помощи со стороны не приходится, нужно самим о себе заботиться. «Не посеешь – не пожнёшь!» – эту поговорку я от неё слышу постоянно.

02.03.2021 в 20:31

Присоединяйтесь к нам в соцсетях
anticopiright Свободное копирование
Любое использование материалов данного сайта приветствуется. Наши источники - общедоступные ресурсы, а также семейные архивы авторов. Мы считаем, что эти сведения должны быть свободными для чтения и распространения без ограничений. Это честная история от очевидцев, которую надо знать, сохранять и передавать следующим поколениям.
© 2011-2022, Memuarist.com
Idea by Nick Gripishin (rus)
Legal information
Terms of Advertising
We are in socials: