11 авг. Издали заметил, что обдирают золотую главку чудесной барочной колокольни Богоявленского монастыря, в своем роде редкостнейшего памятника, с которым едва ли может соперничать даже колокольня Петровского монастыря. Кладбище и все остальное вокруг Богоявленской колокольни давно уже разорено… На Храме Христа Спасителя ободрана уже вся средняя глава. Можно ли себе представить когда-нибудь разрушение Notre Dame французами или Петра в Риме итальянцами XX века?
Поймешь восклицание старой «революционерки», которая в 1905 г. укрывала с.-р. и большевиков (не давая им драться!!): неужели же мы для того поддерживали революцию, чтобы она вылилась — в преследование религии?
Рассказывали про Устюг-Великий, что там арестовано в округе ок. 350 священников, остался — 1 (!). Когда архиерей, кажется Софроний (б. законоучитель одной из московских гимназий, чуть ли не первой) сгоряча сказал в церкви на проповеди горячее слово, его засадили — с уголовниками и ворами, которые во время сна разрезали на портянки его рясу, оставив духовника раздетым. А обвинить его хотят — за то, что в каком-то колхозе в свалке убили комсомолку.
* * *
Хозяйственные успехи. Прежде огромная Москва на зиму завалена была дровами, которых маленькие люди заранее не запасали. В трудные годы стали покупать сырые летом, чтобы подсушить к зиме. Теперь дрова привозятся в больших количествах, но все же недостаточных, безобразно сваливаются под откос на станциях, а потом служащих из учреждений отправляют разбирать их и складывать, причем все сорта путают, только бы разложить по длине, — ибо дрова разного формата: швырок, метровые, саженные. Прежде вся сортировка и распилка, конечно, делалась на местах, что проще и дешевле. Но подневольные мужики не хотят работать складно.
Даже в Ленинграде, печатают газеты, «рабочие такого-то завода» или «такие-то служащие» с «энтузиазмом» провели дровяной субботник. Словом, возврат к 1919 г.
* * *
Разгром деревни идет вовсю и уже не стесняясь, как в средней полосе, так и под Москвой. Крестьян хватают семьями, держат на пунктах (своего рода концентрационные лагери), где многие хворают и мрут, а потом эшелонами (такие эшелоны стоят на Лосиноостровской под Москвой, стоят в Козлове и др. местах) отправляют на север, в Сибирь, на пески Казахстана. Это будет почище переселенцев былых времен. Еще три-четыре года, и деревни не будет, а будет сплошной пролетариат в колхозах.
Характерно, что сгоревшей деревне (примеры сообщили из Калужской губ.) не позволяют строиться. Д. б. новая стройка в форме коммуны, — общее жилье и т. д.
* * *
Однако, не щадят и своих. Рассказ матери-прачки: сын кончил фабзавуч, квалифицированный слесарь, комсомолец Собрали отряд в 80 чел., все комсомольцев, великолепно одели, с музыкой отправили ударной бригадой на Урал. Один проезд больше 60 р. за билет. Жалованья 250 р. в месяц. Полтора месяца — никаких вестей. Тревога родственников. Оказывается: тяжелая работа на высоте, — без ограждений. Двое сверзились насмерть в первый же день. Заставляют на себе таскать кверху тяжести (вместо «Америки»-то!). Без писем — жалуются. Начальство: «раз продались государству, должны слушаться и работать. Письма ваши не пошли. Вы что пишете? жалуетесь? Вы должны писать бодро». — Молодцы решили уйти. Не пускают. Продали экипировку, уехали. У одного на работе вскрылся шов от аппендицита. Помощи никакой. Товарищи зашили иголкой. По приезде в Москву, сдали в Яузскую. Когда товарищ принес родным вещи их сына, те взвыли (писем-то не было!). Насилу успокоили тем, что сын в больнице, жив все-таки. Вещи мертвых никто не решился нести родным. Пошли депутацией к Калинину. Был мрачен, пробрал за дезертирство, обещал расследовать.
По прошествии указанного срока, явившимся — уже не Калинин, а его секретарь — выдали бумажку, что они службой не связаны и могут свободно искать себе работы, где хотят…
* * *
Каждый №№ газет полон самовосхваления, реклам, иногда наивных, напр., фотография: складывают дрова, — как будто никогда нигде не складывали дров, и тут же данные и цифры — о невыполнении, о провале, о прорывах и т. д. И ничего во всем этом разобрать нельзя. А вот, когда нужно, показывают иностранцам, т. е., отдельные повороты картины, и те верят. Между тем, в сущности нет ничего законченного, себя оправдывающего экономически. Есть Волховстрой, но — помимо постоянных аварий — электричество обходится что-то очень дорого. Будет Днепрострой, но еще нет тех предприятий, которые способны будут поглощать производимую энергию. В этом году совершенно неслыханный урожай; вывозим мы хлеба много меньше, чем до войны, а между тем у себя нет ни муки хорошей, ни порядочного хлеба печеного. Мы невероятно «развернули» школьное дело, а учителей нет: в этом году нужно 75 000 новых учителей, а будет — 40 000 («цифры из газеты), и какие учителя: давно уже 3/4 педагогов и не нюхали школы.
* * *
Затеянное немецкими фашистами голосование (плебисцит), подхваченное в последний момент коммунистами, которые решили устроить скандальчик с помощью альянса с крайними правыми и объявили его «красным голосованием», провалилось, хотя и набралось все же 9 млн. голосов (требовалось 13 млн.). К сожалению, как всегда теперь в Германии, не обошлись без крови. Судя по газетам, фашисты держались сравнительно мирно. Но коммунистов полиции пришлось разгонять резиновыми палками. Тогда коммунисты стали стрелять и свели счета с определенными лицами, убив полицейского офицера (по старой терминологии нашей — пристав), вахмистра и ранили другого вахмистра. Жертвы были намечены («особенно ненавистные коммунистам полицейские чины», как наивно выражается корреспондент «Известий»), Полиция тоже стреляла и многих ранила. Немцы чуть ли не собираются приняться за коммунистов.
Свободное копирование
