29 октября 1987
Четверг, вечер
И вот настал этот день — премьера «Матери». Хочется, чтоб все прошло удачно, чтоб голос звучал, и у партнеров тоже. И назавтра чтоб осталось что-то.
Коснулась ли меня перестройка? Нет, никаким образом, мне перестраиваться не в чем…
Париж, звонил Никита[1]. Марина[2] выпустила книгу — полно обо всем, стриптиз. И про пьянку, и про наркотики и пр. Он удивляется, почему она про ребенка от Иваненко[3] не упомянула. Если уж следовать избранной ей логике, надо было идти до конца… «Нет, что ты, это совсем другое дело. Володя ребенка не признавал, делал вид, что его не существует и на словах это подтверждал… Раз нет и нет… чего ей-то, Марине, лезть в это дело? Мало ли кто от кого нарожал…»
Как должен чувствовать себя человек, про которого говорят и он слышит это — «побочный сын Шаляпина», «прижитый от Сталина мальчик». Лучше, конечно, звучит «внебрачный сын Горького» — «внебрачный» лучше, чем «побочный». А ведь Иваненко может и написать, и ей помогут, и ничего в том сенсационного не будет. Наркотики? Подумаешь! Эдит Пиаф и пр. У Марины сын чуть было не увлекся. К чему я пишу это перед премьерой? Да так, чтоб отвлечься.
Звонил вчера Тамаре ее первый муж Дима Воробьев. Три дочери у него — Палаша, Маша, Анна.
Господи, благослови. Прости и помилуй!
А «Мать» прошла хорошо. Но грустно мне необыкновенно. Никак не начну я писать, а надо бы снова по три страницы назначить… Что меня отвлекло? Дневники мои, в них я погряз и застрял, чтение их меня затормозило — я и дневники не читаю, и роман не пишу.
Свободное копирование
