21 мая 1971
В довершение всех моих творческих поражений вчера смешал меня с грязью шеф наш дорогой.
— Кого вы пытаетесь обмануть? Меня?! На копейку имеете, а хотите мне показать, что на рубль…
— Никого я не пытаюсь обмануть… Я работаю… Вы не покупаете, я не продаю…
— Уж дайте мне под старость лет выражаться, как я умею… У вас что, болят глаза? Почему вы в очках? По улице, пожалуйста, ходите в очках, а на сцену не надо выходить в таком виде…
— Я их надеваю только на сцену выхода, я вам говорил, что хочу играть Лаэрта в очках. Вы сказали: «Посмотрим».
— Снимите их, они мне мешают… Очки были в «Галилее»… Так на шармочка, вы не проскочите в этой пьесе. Она раздавит вас, как каток асфальтовый, от вас мокрого места не останется.
Шеф зверствовал вчера, но, к сожалению, он был прав. Прав по существу, что не получается. Пустота и серость. Но он не умеет вызвать творческое настроение у артиста. Опускаются руки, хочется плюнуть и уйти. Зажим наступает.
22 мая 1971
И случилось невероятное… упала сверху вся эта бездарная конструкция вместе с занавесом. В это время актеры шли за гробом Офелии, играли похоронный марш. Фантасмагория. Я сидел на галерке, Иванов попросил прийти — в 13 часов у него должен был быть экзамен…
Впечатление, что кто-то остался под занавесом, что там месиво. Странно: я видел, как на актеров упал самый мощный рычаг с арматурой, потом приземлился на другом конце сцены другой, кто-то закричал, но во мне внешне не переменилось ничего… Одна мысль была: кто не встанет, кто под этой тряпкой остался? «Благодарите Бога, это он вас спасает десятки раз!» — кричал шеф, когда выяснилось, что никого не убило… Как вбежал Дупак, как прибежала Галина[1], посмотрела то на сцену, то на вросшего в свой стол шефа, и побежала за кулисы… Сильный ушиб получил Семенов, он выкарабкивался из-под железяк. У Насоныча вырван клок кожи, Иванову (Лаэрту) руку сильно пропахало… Вызвали «скорую помощь», сделали Винтику[2] рентген — обошлось без трещин, без переломов… Мы с Высоцким сели в его машину и поехали в охрану авторских прав.