24 июля 1969
Вчера был в «Новом мире». Встретили как блестящего Кузькина. Зам. главного редактора Конторович Алексей Иванович, человек, который крутит все колесо, — пригласил к себе. Сказал: «Зря вы скрываетесь под „Шелеповым“, я узнал вас — вы Золотухин. Надо было сразу принести ко мне… Прохождение у нас очень сложное… отбор строгий. Зная, что это написали вы — мы по-другому бы отнеслись и т. д. „Дребезги“ у кого-то на руках. Первые отзывы средние — для вас и для нас». Набрался наглости, оставил у Конторовича все свои рассказы.
Поехал на «Мосфильм». Вчера впервые в жизни сел к телефону и стал звонить работодателям — согласен на любую работу.
На «Мосфильме» встретил Рязанов:
— Тов. Золотухин… Поздравляю вас… видел Кузькина… замечательная работа и режиссерская и актерская… Просто очень здорово, от всей души… Это у меня самое сильное впечатление за последние многие годы.
26 июля 1969
24 июля был у Высоцкого с Мариной. Володя два дня лежал в Склифосовского. Горлом кровь хлынула. Марина позвонила Бадаляну[1]. Скорая приехала через час и везти не хотела — боялись, умрет в дороге. Володя лежал без сознания на иглах, уколах. Думали — прободение желудка, тогда конец. Но, слава Богу, обошлось. Говорят, лопнул какой-то сосуд. Будто литр крови потерял и долили ему чужой. Когда я был у него, он чувствовал себя «прекрасно», по его словам, но говорил шепотом, чтоб не услыхала Марина — дрисня вдруг черная пошла…
А по Москве снова слухи, слухи… Подвезли меня до Склифосовского. Пошел сдавать кровь на анализ: Володя худой, бледный… в белых штанах с широким поясом, в белой, под горло водолазке и неимоверной замшевой куртке: «Марина на мне…», «Моя кожа на нем».
Свободное копирование
