31 января 95
В декабре прошлого года статистик Н. И. Дрягин представил в округ написанную им лекцию "О приемах чтения" или в этом роде. Из округа получено разрешение лекцию эту прочесть в пользу Общества взаимопомощи учителей и учительниц Нижегор. губ. Губернатор с своей стороны тоже разрешил и теперь осталось только об'явить о времени чтения. К удивлению -- полициймейстер (кн. Волконский) не разрешает печатание афиш. Председатель Правления этого Общества С. С. Баршев едет об'ясняться. Тогда полициймейстер показывает предписание Баранова, -- разрешить афиши не иначе, как по взятии с распорядителей подписки, на основании циркуляра Мин. Вн. дел от такого-то числа, кажется 1882 года за No таким-то. Циркуляр этот гласит, что нередко частные лица, устраивая спектакли с благотворительною целью, дают собранным деньгам незаконное употребление. На этом основании -- с таковых брать подписку о том, что они сбор представят в полицию (и вообще -- в таких случаях на практике к кассе приставляется околоточный), и полиция сама производит расчет по расходам. Разумеется, это совершенно не относится к Обществу, в устав которого входит право устраивать такие чтения в свою пользу. Оскорбленный председатель дать подписку отказался и отправился к губернатору.
Председатель, как уже сказано -- С. С. Баршев, человек уже старый, и никогда не скомпрометированный никакими "надзорами", гласными или тайными. Он отправляется к губернатору, в полной уверенности, что тот отменит совершенно и явно незаконное требование полиции, относящееся к частным лицам, а не к обществу. В ответ получает целый поток угроз и намеков. Он рассказывал о своем разговоре совершенно изумленный. Оказывается, что устраивая лекции в пользу Общества взаимного вспомоществования учителей и учительниц,-- он "борется с правительством".
-- Поверьте, -- прибавляет его пр-во, -- этим путем вы ничего не достигнете.
Т. е. и после лекций правительство останется правительством. Это, конечно, вполне несомненно, и изумленный председатель заявляет, что цель его -- только сбор денег и устройство лекций, -- а вовсе не ниспровержение правительства. Но тут оказывается еще инцидент: в "Нижег. Листке" (No 30) напечатано уже об'явление о лекции. Типография посылает всегда об'явления к полициймейстеру, -- причем установилась такая практика, что об'явления печатаются, а полициймейстер присылает свое разрешение уже по выходе. То-же случилось и с об'явлением о лекции Дрягина, которое напечатано, тем более, что разрешение на лекцию, как это всем известно, уже было дано. Но вот возникает новый конфликт -- и против газеты собирается гроза за печатание об'явлений без разрешения начальства. Самое об'явление напечатано в No 30 (от 31 января), и уже в No 32 (2 февраля) помещено следующее извещение "От редакции":
"В No 30 Нижегор. Листка напечатано об'явление от Об-ва взаимного вспомоществ. учителям и учит-цам о лекции 2-го февраля в зале Всесосл. клуба. Считаем необходимым об'яснить, что об'явление зто помещено редакцией без разрешения начальства, вопреки 41 ст. Уст. о цензуре, и состоится ли означенная лекция -- неизвестно".
Интересно, что подчеркнутые слова вставлены в это извещение самим цензором, тоже вопреки известной статье Уст. о цензуре, которая не дозволяет цензору делать с своей стороны какие-бы то ни было вставки.
А так как известно, что и в газете, вместо благонадежного Ермилова, сидит ужасный Дробышевский, то становится для проницательного администратора ясным, что тут был заговор и лекция Дрягина о выборе чтения, пропущенная Капнистом {Попечит. москов. учебного округа.}, и об'явление об этой лекции -- результат систематического заговора для "борьбы с правительством". Между тем, бедняга Баршев не знает даже, что напечатано об'явление, а не заметка в тексте газеты (которая была напечатана и тоже пропущена цензурой в "Волгаре"). Он и говорит, что, сколько ему известно, помещено не об'явление, а заметка.
Звонок губернатора. Глаза у него блестят, голос звучит победными нотами.
Является чиновник.
-- Подать сюда No Листка, где напечатано такое-то об'явление.
Крамольник уличен, власть торжествует.
-- Но я не знал, что об'явление уже послано кем нибудь из членов правления.
Он не знал! Но это значит, что он лишь фиктивный председатель, за спиной которого происходит опасная борьба против существующего режима посредством газетных об'явлений. Губернатор это и высказывает, прибавляя, что:
-- Вы играете опасную, опасную игру. Вы знаете, что здесь существует "охрана" и не могу-же я сказать: "не трогайте Баршева"...
Баранов, конечно, слишком умный человек, чтобы верить всем этим пустякам, чтобы допускать возможность каких-то заговоров на почве чтения лекций и борьбы с правительством на почве газетных об'явлений. По этому поводу мне вспоминается один эпизод, имевший место в 1892 году. В то время ген. Баранов сам считался либералом, привлекал Анненского, меня, всю статистику к участию в борьбе с голодом и даже имел по этому поводу отписки с министерством вн. дел. Одну из таких отписок он нам показывал. Кончалась она следующими словами (обо мне, Анненском и Звереве): "за что пострадали они в прошлом, -- не знаю. Сочувствуют-ли они вполне нынешнему порядку вещей,-- не думаю. Но что в настоящее время они приносят только пользу своим участием в борьбе с народной бедой и не воспользуются этим для какой бы то ни было смуты, -- ручаюсь".
В то время аттаки на нас производились генералом Познанским {Ген. Познанский, начальник жандармского отд. в Н.-Новгороде.},который, таким образом, отчасти метил и в Баранова. Однажды случился в это время глупый инцидент, которым Познанский и воспользовался и который, надо признаться, в умелых руках Баранова мог бы сыграть роль гораздо более благодарную, чем пустяшное газетное об'явление.
В Нижнем умер в то время некто студент Докин. Он был выслан из Петербурга "за участие в панихиде по литераторе Шелгунове", жил в Нижнем временно, пошел на охоту за Волгу и здесь его застигла гроза. Промок, простудился и умер от скоротечной чахотки. Мать его, женщина, повидимому, очень странная, сильная, энергичная, упорная -- и фанатичная последовательница "колонистского принципа". Она живет "своим трудом" на Кавказе -- и для того, чтобы копать гряды и месить хлебы самой -- готова принести в жертву себя и других. Есть такие странные люди. У сына было что-то свое, -- и он почему-то не поехал к матери, а жил в Нижнем. Тем не менее, конечно, мать приехала похоронить его и уехала затем на свои гряды. Но, уезжая, зашла к А. Н. Анненской {А. Н. Анненская, известная писательница для детей и переводчица, жена Н. Ф. Анненского. (Умерла в 1915 г.).} и попросила присмотреть, чтобы на могилу сына положили заказанную ею плиту, когда она будет готова.
Анненская согласилась, а Докина уехала.
Между тем, с некоторых пор около кладбища стали замечаться загадочные явления: у ворот до позднего вечера стояли по два жандарма, которые впивались взглядами в приходящих и уходящих. Казалось, самые мертвецы уже заподозрены в намерении ниспровергнуть существующий строй и в сношении на сей предмет с какими-нибудь, еще живущими крамольниками.
Анненская, которая тоже слыхала об этой загадочной страже у врат кладбища -- и не подозревала, конечно, что вся эта процедура имеет отношение к ней. Когда, по ее мнению, плита должна была уже находиться на месте,-- она приходит на кладбище и обращается с вопросом, привезли-ли плиту Докина. Ее ведут к нескольким плитам, еще не положенным на могилы, и на одной она читает странную надпись. Такой то, Докин стольких-то лет, учился там-то и такого-то числа уволен из университета за участие в панихиде по литераторе Шелгунове.
Выходило, действительно, нечто в роде апелляции к покойникам: новый их сосед при жизни пострадал за участие в "панихиде". Анненская, которую и прежде поражали странности г-жи Д-ной, удивилась еще больше на этот раз и придя домой -- рассказывала нам о надписи. Все мы находили, что это странно и даже как-то довольно черство. Высылка из Петербурга никакого отношения к смерти не имела: простудиться можно было так же хорошо и в Петербурге,-- как в Нижнем, и если где на это было меньше шансов, то разве на Кавказе, куда, однако, юноша не поехал по причинам, ничего общего с политикой не имеющим. Наконец и к колонистскому принципу этот намогильный протест никакого даже отдаленного касательства не имел. Как бы то ни было, Анненскую очень пристально расспросили в конторе о ее звании, фамилии и месте жительства.
Через некоторое время Н. Ф. Анненский получил экстренное приглашение к губернатору.
-- Дорогой мой, что там у вас вышло?
И его пр-во сообщил, что "синий генерал" донес в Петербург о следующем, раскрытом им кладбищенском заговоре. По поводу смерти студента Докина предполагалась якобы грандиозная демонстрация, организуемая по инициативе А. Н. Анненской, сестры (тоже покойного!) П. Н. Ткачева {П. Н. Ткачев, революционер-эмигрант, участник процесса 193-х, редактор заграничного органа "Набат".}. Все это "в голодный год" и т. д., и т. д.
Анненский, разумеется, сказал, что жена его только на кладбище прочитала впервые надпись, что никакой даже панихиды при постановке плиты не предполагалось и что участие А. Н-ны ограничивалось только вопросом: положена плита или нет.
-- А, хорошо,-- отвечает генерал. -- Мы сумеем ответить.
И действительно, повидимому, сумел.
Между тем, Познанский, заручившись таким козырем, стал торжествовать победу. Помилуйте, даже плита, огромная 20-пудовая по меньшей мере -- на лицо. Каких еще нужно более веских доказательств крамолы! В виду этого он уже довольно явно стал заявлять о предосудительных поступках Баранова и даже, дошел до того, что сказал И. Е. Косткину, помощнику полициймейстера, что более он в губернаторскую продовольственную комиссию не ходок, так как Баранов явно допускает в нее заведомых революционеров. И действительно ходить в комиссию перестал.
Но вот, однажды, придя в комиссию незадолго до открытия заседания, я опять увидел синего генерала. Он был явно сконфужен, поздоровался со мной первый, как-то кося в сторону глазами, и даже не успел еще отойти на несколько шагов, как около меня стоял H. M. Баранов, веселый, сияющий и великолепный.
-- Генерал-то наш,-- сказал он довольно громко, указывая большим пальцем назад через плечо, на удаляющегося жандарма.
-- Пришел ведь! Видите?
-- Да, вижу.
-- Получил из Петербурга сюрприз. Дело о плите кончено. Знаете как?
-- Интересно.
-- Приказано его пр-ву,-- поступить согласно с мнением нижегородского губернатора...
-- То-есть?
-- Ах, дорогой мой! Разумеется, положить плиту на место, т. е. на могилу. Что-же с ней делать другого?..
Это, разумеется, было самое умное, что можно было сделать с плитой, и теперь она лежит где-то, затерянная среди могил, не обращая ничьего внимания. А если кто и наткнется на нее, то узнает только, что и студент Докин тоже был выслан, в числе очень могих высланных, высылаемых и имеющих быть высланными по причинам, мало или вовсе неосновательным. А это, конечно, ни для одной русской интеллигентной семьи не новость.
Таков был генерал Баранов в период своего весьма впрочем "осложненного либерализма". Понемногу, однако, отношения наши охлаждались. Ген. Баранов два раза намекал мне, что "конечно, единственное мое (т. е. генерала Баранова) желание теперь -- это закончить эти "голодные дела" и удалиться на покой и на отдых. Но если-бы... если-бы когда нибудь он располагал большею властию, то, конечно, меня он счел бы наиболее подходящим для звания редактора "Правительственного Вестника". Намеки были довольно ясны: мой маленький писательский челнок мог-бы быть удобно привязан к корме большого барановского корабля, если бы я захотел проникнуться высшими предначертаниями... Какими? У ген. Баранова -- нет никакой политики, кроме личной,-- значит, мой бедный челнок то и дело должен бы менять румбы и метаться из стороны в сторону.
Я, конечно, только сделал большие глаза и ответил его пр-ву, что я нечестолюбив, о высоких положениях не мечтаю и решил оставаться всю жизнь партикулярным писателем, единственное честолюбие которого -- выражать свое собственное, независимое мнение о том, что его интересует.
Потом подошла холера с ее страхами с одной стороны, с барановскими приказами о вешании и т. п. -- с другой. Я не принял приглашения участвовать в холерных комитетах, тем более, что имел случай убедиться в безобразном распоряжении благотворит. суммами еще в голодный год. В холеру-же -- это была уже какая-то оргия бесконтрольности, воровства и произвола. "Личная политика" Баранова развертывалась во всей красе, от которой просто тошнило.
Однажды, встретившись где-то в общественном месте (кажется, в архивной комиссии), его пр-во попенял мне, что я забыл его, и сообщил, что у него есть важное дело и что ему нужен мой совет. Назначено время и я явился.
Баранов был занят, кто-то у него сидел,-- и он, пока что, попросил меня пересмотреть его проект местных учреждений. Один раз, по его словам, он уже представлял такой-же проект, который читался в госуд. совете, под председательством государя. Тогда против него высказались все голоса, за исключением двух...
-- Один был мой собственный,-- прибавил ген. Баранов,-- другой государя, который... не сказал ни слова. Теперь я попытаюсь опять и может быть буду счастливее...
Было-ли это или не было,-- конечно, сказать трудно. Ген. Баранов рассказывает очень красиво, но не всегда то, что было в действительности. Как бы то ни было,-- и это приглашение меня для "совета" и это предисловие, и сияюще-таинственный вид, с каким все это говорилось,-- заставили меня ожидать чего-то необыкновенно смелого, пожалуй, оригинального, и уже во всяком случае идущего вразрез с господствующим правительственным течением.
Увы! -- то, что я прочитал, было самой простой банальностью на тему об усилении губернаторской власти...
Замечательны эти толки об усилении власти. Как-то раз, лет 8 назад пришлось мне встретить молодого урядника. Он окончил курс в институте для полиц. урядников (кажется, в Пермской губернии), был одет чистенько, лицо имел чистое и говорил тоже округленно и чисто, таким слогом, на котором явно отражалось чтение "патриотических" газет. На мои расспросы о его "жизни и деятельности", он ответил со вздохом:
-- Да что вам сказать. Конечно, институт урядников, по первоначальному, так сказать назначению своему... но между прочим, на практике оказывается... никакой власти-с.
"На практике оказывается", что урядник вполе зависит от станового, что "над обывателем распорядиться" вполне самостоятельно не может, что должен угадывать, будет ли это приятно высшим, начиная от станового и кончая исправником.
Я вспомнил этот отзыв, когда случай привел меня вести беседу со становым.
-- Никакой власти,-- со вздохом говорил становой.-- Помилуйте, с каким-нибудь подлецом урядником не можешь распорядиться вполне самостоятельно, а сам дрожи перед исправником, угождай, угадывай... Теперь еще г. г. земские начальники...
Оба разговора вспоминаются при третьем. Говорит исправник, неглупый, энергичный и на хорошем счету. Можно подумать, что он читал "Лорина", известный роман, в котором покойный министр Валуев {П. А. Валуев (1814--1890), госуд. деятель и писатель. Упоминаемый здесь роман его "Лорин" появился в 1882 г.} изложил всю свою государственную мудрость. В "Лорине" есть глава, где сей герой обсуждает в усадьбе положение России.
-- Как вы думаете,-- спрашивает он,-- если мы сидим здесь, в удобном кабинете, за сигарой, и имеем возможность заниматься в этой комфортабельной обстановке высшими вопросами,-- тогда как кругом -- толпа, бедная, темная, дикая и жадная, готовая всегда посягнуть на собственность и на высшую культуру... то кому мы этим обязаны?..
-- Кому же, как не исправнику, разумеется... А между тем, какова же власть этого единственного устоя культуры, этого Атласа, держащего на плечах всю высоту социального неба...
-- Никакой власти,-- со вздохом говорил и мой исправник, продолжая главу из "Лорина". Станового удалить самостоятельно не можешь, сам целиком зависишь от усмотрения губернатора, постоянно дрожи, постоянно оправдывайся... Не поступают недоимки с землевладельцев -- плохо. Сунешься взыскивать,-- еще хуже... А теперь вот еще г. г. земские начальники...
Уже в 1894 году летом имел случай познакомиться с земским начальником,-- человек недурной с университетским образованием, незложелательный и порой готов даже постановить решение не в пользу помещика в тяжбе скрестьянами. Он сообщил мне, что от министерства получены запросы, обращенные к земским начальникам о реформе 12 июля. Он тоже послал ответ. Какого же содержания?
-- Власти мало. Помилуйте, на меня возлагается попечение обо всем. Я должен заботиться и о нравственности, и о порядке, и о материальном благосостоянии моих подчиненных... Ну, так дайте мне власть. Теперь же я связан по рукам и по ногам и законом, и с'ездом, и губернатором.
И он привел два-три случая, когда несомненно благое его начинание не могло осуществиться. В одном случае кабатчик отстоял себя какой-то статьей питейного устава, в другом крестьяне воспротивились какому-то усовершенствованию, а губернатор предписал через непременного члена -- оставить! Вот тут и устраивай благосостояние... Да еще полиция не редко тормазит.
Для г. г. земских начальников нужно уже гораздо больше, чем для становых и исправников. Те направляют свои вздохи только кверху и книзу. Дай становому возможность распорядиться с канальей урядником и хоть немного освободи от исправника, а исправнику отдай "головой" станового и поставь его немного "самостоятельнее" относительно губернатора. Ну, а для г. г. земских начальников требуется много больше. Тех освободи от губернатора уже окончательно, уничтожь право апеллировать на их решения куда бы то ни было (это формалистика!) -- и расчисть ниву русской жизни от всего векового сора, называемого "законами российской империи". Тогда он согласен будет приняться за "устройство благосостояния" своего участка...
Теперь, наконец, передо мной лежал изложенный в виде §§ глубокий вздох губернатора:
-- Губернатору дано мало власти. Помилуйте! И казенные палаты, и государственные имущества, и земства, и думы! Все это, по проекту, предполагалось об'единить в "совете при губернаторе". Все учреждения посылают своих представителей в эту -- "смешанную комиссию" по существу, "совет" по имени, и засим она уже ведает все дела всех местных управлений, перерешая все вопросы по существу. Так как, например, дума или земство -- имеют своих представителей в совете, то (всегдашний аргумент Баранова) решение совета будет также и решением земства. А зато -- губернатор, имея и без того всегдашнее большинство в составе совета,-- может еще усиливать этот состав по усмотрению -- помощниками полициймейстера и даже приставами. Одним словом, это был настоящий проект щедринского Бородавкина,-- "о нестеснении градоначальников законами".
-- Обратили внимание на пункт такой-то?-- спросил у меня Баранов и при этом пронизал меня особенно многозначительным взглядом.
Пункт такой-то гласил между прочим:
-- Окружные жандармские управления повсеместно в России уничтожаются.
Это и был тот "либеральный козырь", для которого я, очевидно, и получил приглашение. Повидимому, генерал особенно расчитывал на пламенную признательность "неблагонадежного", которого высылали с жандармами на край света, и которому теперь обещают "упразднение повсеместно окружных жандармских управлений".
Увы! Пламенного восторга я не находил в глубине своего обывательского и неблагонадежного сердца. Я не мог не вспомнить при этом, что инициатива моей, напр. высылки исходила от петербургского градоначальника, а ген. Баранов сам был тоже когда-то петербургским градоначальником. Затем вятский губернатор Тройницкий облыжно написал в Петербург, будто я убежал с места своей ссылки, за что меня держали 6 месяцев в тюрьме и посылали в Сибирь. А генерал Баранов, сам губернатор и хлопочет об усилении губернаторской власти. Поэтому, не ответив сияющими взглядами на сияющие взгляды его превосходительства, я стал читать дальше и прочитал, что все дела, которые теперь ведают окружные жандармские управления -- должны быть переданы в ведение особого секретного стола при губернаторской канцелярии.
-- Ну, что дорогой мой В. Г.,-- спросил ген. Баранов, отделавшись от посетителей.-- Довольны вы таким-то пунктом?
-- Вы, конечно, ждете откровенного мнения.
-- Разумеется.
-- Нет, недоволен.
-- Как, вы, В. Г. Короленко, не довольны проектом упразднения жандармских управлений? Вы -- за генерала Познанского?..
-- Скажите, пожалуйста, Н. М.,-- а нельзя никак сделать, чтобы российского обывателя вообще не отдавали под надзор и не посылали в ссылку иначе как за преступления, доказанные судом.
-- А, понимаю... В таком-то году я сам подавал об этом записку на высочайшее имя. Но...
-- Но этого никак нельзя?
-- Да, еще долго.
-- В таком случае я решительно за генерала Познанского.
-- Значит, вы считаете, что лучше зависеть от ген. Познанского, чем от меня?
-- Но ведь речь идет не о лицах, а об учреждениях. И по моему, конечно, лучше, если для высылки нужно согласие в отзывах -- двух учреждений, чем одного. Этим только часто мы, обыватели, и живы. Вот генерал Познанский захотел с'есть, а вы помешали. Ну, а я знаю случаи, когда с'есть хотел губернатор, а мешало окружное жандармское управление...
Что же касается до всего проекта, то я позволил себе обратить просвещенное внимание автора на всю ту цепь жалоб об отсутствии власти, которую изложил выше, и прибавил, что в них есть одно общее невысказанное предположение, лежащее в основе всех жалоб и проектов и служащее своего рода субстратом всех этих desiderata. Урядник берет исходным пунктом добродетельного урядника, начинания которого парализуются становыми, которые вообще не бывают добродетельны. Становой прямо называет урядников канальями и утверждает архимедову точку опоры всего государственного строя на добродетели станового пристава. Исправник вместе с Лориным перемещает ее ступенькой выше и желал бы освободить благие начинания добродетельного исправника от парализующих воздействий губернаторов, которые тоже могут быть и несведущи и порочны... Наконец теперь -- записка, которую я имел случай прочитать -- зиждется вся на предположении, что деятельность добродетельного губернатора не должна встречать никаких ограничений в других местных учреждениях.
-- Ну, а если губернатор попадется недобродетельный, даже хищник или самодур?
-- Но тогда... его нужно сменить и только...-- ответил его пр-во, но по выражению его глаз я заметил, что разговор дошел до того пункта, когда его следует прекратить. Поэтому -- я закончил несколькими словами.
-- Если вам угодно знать мое мнение, как мнение обывателя, вынесшего и выносящего на себе много всяких воздействий, то -- вот оно: вы заслужили бы всеобщую благодарность, если бы, вместо этих многих параграфов,-- исходатайствовали одно единственное прибавление, которое следовало бы напечатать на первой странице Свода Законов Российской Империи.
-- Какое именно?
-- "Все ниже сего изложенные законы должны быть свято соблюдаемы, впредь до изменения их в законодательном порядке,-- и наипаче лицами, власть имущими"...
-- Ха-ха! Но ведь это давно написано.
-- Совершенно верно. Написано, но как-то стерлось...
На этом мы распрощались. Прошло два года, проект ген. Баранова, кем-то предвосхищенный (или который он сам у кого-то хотел предвосхитить) -- в значительной степени осуществился. Земство и городское самоуправление отданы во власть губернаторов, которые протестуют постановления "по существу", а для Нижнего фактически упразднено и окружное жандармское управление, так как Познанский не имеет никакого влияния "на охрану", учрежденную при Нижегор. губернаторе. Нач. охраны Евецкий, говорят, действует с Барановым в полном согласии -- и вот теперь вместо могильной плиты, на которой все таки было написано хоть что-нибудь, хоть сколько нибудь "оппозиционное" -- в ловких руках его пр-ва обращаются в орудия заговора и борьбы с правительством -- газетные об'явления о лекции... А Общество помощи учителям, Общество поощрения высшего образования, скромнейшая газетка -- превращаются в опасные сообщества только потому, что в них участвуют люди, которых Баранов сам выгораживал два года назад.
И ген. Баранов пожалуй успеет в своих стремлениях -- закрыть эти общества и прекратить газету.
Кстати: приходил А. А. Дробышевский. Угнетен как всегда, грустен еще более. Оказывается, по поводу об'явления губернатор приглашал Волкова (издателя) и устрашал его всякими "страхованиями". Волков ответил, что об'явления печатаются без участия редакции и что тут недосмотр только одной типографии. Но ген. Баранов не хочет слушать никаких резонов и прямо потребовал, чтобы Волков "переменил редакцию".
Переменить редакцию это значит взять опять "благонадежного" Ермилова. А так как "благонадежный Ермилов" теперь заведомо всем тоже поступил в охрану, то значит издателю предлагают обратить газету в какое-то отделение сыскного отделения. Это возмущает чувство даже среднего обывателя, который и не подозревал, что вступая на поприще издателя "органа гласности" он может быть приведен к положению чуть не тайного сыщика. Он ответил, что он лучше закроет газету, но на "перемену редакции" не согласен.
-- И отлично. Таким образом вы не лишитесь по крайней мере права продать газету. А иначе,-- я закрою ее сам -- и тогда с нею конец.
Отличная иллюстрация к небольшой характеристике "энергичного губернатора", которую я пытался набросать в своем очерке "Из истории областной прессы" (Памяти А. С. Гациского. Р. Вед. 1894, No 319). {В наст. изд. см. т. XXV -- "Литератор-обыватель".} Эти энергичные администраторы наполняют местную историю своей предприимчивостию до такой степени, что начинает казаться, будто самого края уже не существует, и все живет и движется блестящей деятельностию одного лица... Но -- уйдет такой энергичный администратор и тотчас-же все меркнет. "Блестящая страница" кончилась, и мы видим, что многочисленные "процветания" охватили узенькое, искусственно освещенное пространство, а зато многое, зарождавшееся силою самой жизни, погибло и увяло... что таких безвременно погибших начинаний бесконечно более, чем принявших жизнь от личной энергии; что, наконец, обыватель утратил за это время значительную долю и без того небогатых у нас запасов инициативы, которыми его наделила история, и по приобретенной привычке самому факту восхождения солнца готов поверить не иначе, как по соответствующем о том извещении с пожарной каланчи или из полицейской будки...
Свободное копирование
