25 января
"Нижегородский Листок" все редактируется А. А. Дробышевским и, надо сказать, редактируется бесцветно и вяло. Фельетонистом выступает А. Н. Ульянов, доказывая еще раз старую истину, что хороший человек и даже отличный педагог может быть очень плохим журналистом. Недавно был пожар на мельнице Башкирова. Фельетонист "Листка" написал, что он "с чувством, близким к отчаянию, смотрел, как гибнет в пламени произведение человеческого гения", а через несколько строк прибавил, что он никак не может одобрить затеи нижегородских велосипедистов учиться фехтованию. "Непременно повыколют друг другу глаза и перессорятся". Не нужно и подписи, чтобы узнать кто писал: педагог, педагог!
А. А. Дробышевского -- совсем не вижу: все сидит в редакции и все чик, чик, чик, -- кроят вдвоем с Ульяновым из чужих больших листов -- свой маленький листочек. Цензор Н. И. Харлампович опасается, как бы от такой усердной работы не произошла в Нижнем революция и потому из маленького листочка все норовит ежедневно сделать еще меньший. Добра-то, добра-то из за этого сколько пропадает, страсть! Начикают вырезок, ан половина-то и не годится! Да еще и вырезки то самые лучшие -- филей! С. Д. Протопопов {С. Д. Протопопов, журналист (ранее судебн. следователь в Н.-Новгороде), близкий знакомый В. Г.} пытался им давать кое-что по местным вопросам, но не может выносить цензорского юмора. Написал раз статью об Александровском банке. А. А. Дробышевский (большой политик!), чтобы задобрить цензора поставил от себя подпись: "Дворянин". А цензор и написал против этой подписи: "Скоро будет дворянское собрание. Г-ну Дворянину лучше высказать все это в собрании". Чирк -- и нет ничего! Бедная Устинья Ивановна, супруга редактора, унывает, утешаясь только при получении жалования. Получит (рублей 120 в месяц приходится) -- и видит, что месяц тревог и опасений прошел небесплодно, и опять устремляет взоры к будущей получке, как пловец на утлой ладье -- смотрит на дальний туманный берег. Ой, доплывем-ли! А по сторонам ходит благонадежный Ермилов, делает страшные глаза, злобно щелкает зубами и грозится, что они с губернатором за такие опасные занятия всю эту анархическую компанию упекут в Сибирь и даже далее...
В публике, в типографии, на бирже -- всюду ходят слухи, что газета скоро будет закрыта. Почтенный С. И. Жуков, редактор-издатель "Волгаря" не пожелал печатать об'явления от конкуррирующего "Листка" и довольно цинично об'яснил это тем, что не желает вводить публику в заблуждение. "Ваша газета просуществует недолго. Это всем известно". Создалась какая-то удивительная атмосфера. Дробышевский -- человек умный и дельный, но неподвижный, нерешительный, робкий и, к несчастию, напуганный долгой безработицей -- сам поддался этому настроению в такой степени, что напр. смотрит на мое сотрудничество, как на дело "опасное" для газеты. Издатели поместили редакцию в какую-то необыкновенную конуру. Корректор -- человек, которого в обществе уличали в шпионстве и даже били (он при этом кротко молчал) -- и вот уже 1 1/2 месяца Дробышевский терпит этого суб'екта около своего дела. В первые дни, какой-то Белов или Беляков все ходил в редакцию и говорил даже хозяину типографии Казачкову, что "как себе хотите, а я вотрусь в редакцию". Оказывается, тоже шпион, ходит, нюхает, заглядывает наборщикам через плечо, присутствует при сдаче No на машину. И при этом редактор требует, чтобы шпиона, как постороннее лицо, выгнал типографщик, а типографщик -- предоставляет это опасное дело редактору. Все это до такой степени пресытило атмосферу, что все ждут какой-то грозы, которая должна все нарушить. Редакция лезет из кожи, на Рождество пересказывает своими словами евангелистов, умиляется по поводу волхвов, печатает слюняво-патриотические излияния по поводу "царской милости печати",-- и все таки кажется сама начинает верить, что все они -- люди опасные и терпимы быть не могут. Оглядка, опасение, старание даже и не казать на глаза цензору ничего, что только ему хоть отдаленно может не понравиться... Самые простые вещи -- превращаются в какую-то конспирацию и сопровождаются заподозриванием. На днях я отдал С. Д. Протопопову для передачи в газету,-- заметку из деревни. Несколько довольно простодушных и непосредственных соображений о том, что мужик далеко не сплошь пьяница и кое-что все таки не прочь и сработать. Сергей Дмитриевич исправил и отдал, а цензор, как водится, зачеркнул всю статью. Нужно теперь как-нибудь сделаться с автором. Протопопов просит дать ему один корректурный авторский оттиск (рукопись изрезана и запачкана в наборе). Дробышевский обещает, тянет, забывает, а в сущности боится, как бы из этого "чего не вышло". Протопопова водят обещаниями, он ходит и раздражается. Наконец, получает. Оказывается корректор (шпион) застигает его одного в комнате и конспиративным шопотом обещает дать оттиск ("только между нами, пожалуйста, по секрету").
-- Да что вы шепчетесь, -- я ничего не прошу противузаконного. Авторские оттиски выдаются всюду...
И все таки, на следующий день, корректор сует оттиск, озираясь и прибавляя:
-- Только, пожалуйста, чтобы ни-ни... между нами.
Таково положение начинающей газеты в половине 90-х годов XIX столетия, в Нижнем-Новгороде, под либеральным управлением блестящего ген. Баранова.
Свободное копирование
