Дневник (1895-1898) - 4

11 января 95

В "Русских Ведомостях" отмечается основная точка зрения, приведенная во всеподданнейшем докладе Мин. Финансов {С. Ю. Витте (1849--1915 г.).}. Точка зрения эта -- что при обильном урожае понижаются цены на хлеб и от этого страдают частновладельческие хозяйства. В общем же высокий урожай, хотя бы и сопровождаемый низкими ценами, составляет благо, а не бедствие. Эта простая истина доказывалась с'ездом статистиков, происходившим по вызову Мин. Финансов, в декабре, в Петербурге (участвовали: проф. Чупров, А. С. Посников, В. Н. Григорьев, Н. Ф. Анненский, Щербина, Покровский, Красноперов, Марес и др.). Все они, окончив совещания, были у Министра. Витте показался им деловитым и умным. Когда Чупров дошел до-заключения, что лишь незначительная часть интересов страдает при понижении цен от урожая, то министр сказал:

-- Да, но часть... очень кричащая.

В этом, конечно, все дело. Стоят всего ближе и орут всего громче. И министр "самодержавного царя" признается, что все таки придется бросить известное количество казенных миллионов в угоду "кричащей части", В этом -- своеобразная российская конституция!

Все приезжавшие из Москвы говорят, что там ожидается бойня студентов {В Москве происходили студенческие волнения в связи с массовыми арестами и высылками студентов. См. об этом "Дневник", т. II, запись под 18 дек. 1894 г.}. Петиция профессоров закончилась весьма своеобразно. Профессорам предложили подписать заявление, разделенное на пункты в роде: 1) студенческие организации не признаны законом; 2) значит -- они тайные общества, 3) я нижеподписавшийся, ординарный профессор тайным обществам сочувствовать не могу. Ergo 4) не сочувствую студенческим организациям. Профессора, говорят, были предупреждены, что неподписавший это заявление будет уволен.

И -- подписали! Даже юристы приняли подписку, в которой их спрашивали -- сочувствуют или не сочувствуют они тому, в чем, во всяком случае, сами не участвуют. Московский университет опозорен удивительным прецедентом. Итак, после примера профессоров, теперь уже можно вызвать любого обывателя и потребовать раскрытия сердца:

-- Конституция есть образ правления противный самодержавию, ergo -- в России не дозволенный. Сочувствуете ли вы конституции?

-- Терпимость по отношению к вредным сектам упразднена нашим законодательством. Штунда -- об'явлена вредной. Осуждаете-ли вы преследования штундистов?

-- Позвольте, но я желал бы, чтобы студенческие корпорации были разрешены и тогда они перестанут быть тайными обществами. А до тех пор -- я сам в них не участвую, но и не вижу повода для подписки. Точно то же и относительно штунды: я искренно желал бы, чтобы милостивое начальство вернуло им звание, еще недавно им принадлежавшее -- секты невредной. А до тех пор -- опять таки не вижу поводов для выражения моих чувств по этому поводу.

-- Отвечайте на вопрос, или...

И обыватель раскрывает сердце и кладет его на бумагу.

Это так позорно, так элементарно унизительно, что даже наше общество это поняло. В обществе поднялся настоящий вопль негодования. Помилуйте, да ведь даже человек искренно ненавидящий студенческие корпорации -- без крайнего унижения не даст такой подписки. И даже тем более. Если это преступно, то можно-ли призывать постороннего человека и спрашивать:

-- Дайте подписку, что вы не сочувствуете преступлению.

-- Да с какой-же стати ко мне с этим обращаются?

Но профессора подписались и с этой минуты всякая тень их влияния на студентов убита. Говорят,-- они со стыдом появляются в обществе.

Акт отменен. Но что-то все таки будет! Студенты уезжают из Нижнего, как обреченные. Теперь и бывшие противники демонстраций знают, что идут на беспорядки и на бойню.

Old Gentleman {Псевдоним А. В. Амфитеатрова.} по поводу университетского праздника в Москве -- Татьянина дня в газете "Новое Время" предается грустным размышлениям. Он вспоминает прошлое, он с умилением вспоминает трогательное единение между учащими и учащимися московского университета.

И настоящее после такого прошлого кажется ему в очень неприглядном виде:

"В последние годы акт проходил совершенно бесследно; студенчество стало холодно к нему, как к формальности, смысл которой -- свободное и живое общение учащих и учащихся, профессоров и студентов -- стал анахронизмом. Все вырождается на свете. Выродились и теплые отношения между московским студенчеством и его профессорами, в которых еще недавно студент видел членов одной с ним семьи, старших и, следовательно, более опытных и развитых братьев по науке.

"На прошлогодней Татьяне я был поражен той насмешливой апатией, с какою пирующие студенты встречали и провожали профессоров.

"Нынче многие профессора не хотят и показываться в Эрмитажг не ожидая встретить прежнее сочувствие".

(No 19 Волжский Вестник -- 21 января 1895).

Министерство земледелия... Говорят, Ермолов {А. С. Ермолов, назначенный в марте 1893 г. управляющим министерством госуд. имуществ, при чем на него возложено было преобразование этого мин-ва в мин-во земледелия.}пытался созвать с'езд сельских хозяев. Совершенно понятно, что Ермолову необходимо опереться на те или другие, но действительные силы земли, потому что во первых "другие ведомства" не желают поступиться ничем в пользу нового, а во 2-х -- земледелие не такая вещь, которую можно уложить в портфель. И вот Ермолов мечется. Говорит о земстве, и проектирует с'езд сельских хозяев, по выбору от земств и дворянских собраний. В этом смысле составляется доклад и государь пишет на нем: "Прекрасная мысль, очень сочувствую".

Остается привести в исполнение. Но тогда "другие земства" подымают возню. К Ермолову является Дурново {И. Н. Дурново, мин. вн. дел с 1889 г. по 1895 г.} и, говорят, Витте, и начинают доказывать, что это будет та-же "конституция"... Помилуйте, выборы и т. д. Ермолов уступает и малодушно берет свой проект обратно, доказывая государю, что его осуществление -- еще преждевременно.

Нужно сказать правду, что если уже прибегать к совещанию с "выборными от земли", то программу этих совещаний нужно-бы расширить за пределы вопросов "земледелия и землевладения", да она расширилась бы и само собою. Но верно также и то, что с этих пор -- министр Ермолов погиб, а его министерство обречено на участь жалкого департамента.

Нужно все таки что-нибудь делать. От министерства земледелия рассылаются проекты сельскохозяйственных советов, которые подвергаются разрушительной критике со всех сторон. Земства указывают, что незачем делать новые надстройки и пристройки бюрократического характера: земства -- естественный орган земельных интересов, но ясно, что нужна широкая реформа земства и расширение прав самоуправления. А там выяснится еще -- необходимость более свободной инициативы, а там -- окажется, что все хозяйство страны ведется на началах бюрократических и мертвых, не отражая действительных интересов ни одного класса, ни одной группы.

Уфимский губернатор находит, что все дело -- в губернаторе, которому надо предоставить отменять без разговоров все мероприятия земства и будущих сельско-хоз. советов, потому что... разумеется, кому же лучше знать, как не губернатору. А крупные помещики, не выждав еще похорон Алекс. III -- завопили, что Россия погибнет, если правительство не скупит у них 150 мил. пудов хлеба.

Все эти голоса сведет в одно "сельско-хозяйственный совет", заседающий и теперь в Петербурге. Этот совет уже не по выборам, а по назначению. Он открыт длинной речью министра, и затем сенатор Калачов обратился к Ермолову с благодарностью "за доверие к здоровым силам страны".

Откуда они набраны, эти здоровые силы. Это ясно: во 1-х ближайшие чиновники разных департаментов: земледелия -- Костычев, бывший -- Калачов, сельско-хоз. экономии -- Тимирязев. Затем,-- как не пригласить петерб. предводителя гр. Бобринского. За ним следует киевский предводитель князь Репнин, за ним егермейстер Н. П. Балашов... Но -- чем же тогда хуже "в должности церемониймейстера" князь Васильчиков и не обидится-ли за неприглашение -- камер-юнкер князь Щербатов... И т. д.,-- а за ними нужно также и представителей от других министерств и ведомств. "Живые силы" страны т. образом укомплектованы!.. Правда, это первое заседание является в гораздо большей степени отражением неба, чем бедной земли,-- столько здесь всяких звезд... Среди этих церемониймейстеров и камерюнкеров,-- скромные имена, в роде Квитки, председателя полтавского общества сельских хозяев,-- являются совершенным исключением...

Вот к чему свелись эти толки о "здоровых силах страны" и вот кто будет подымать русское земледелие...

Говорят, между Витте и Ермоловым -- соперничество. Повидимому,-- первый все таки гораздо умнее и решительнее. Ермолов понемногу становится смешон сам и обращает в каррикатуру все, за что берется с такими громкими заявлениями. В этом отношении он начинает напоминать ген. Баранова, который за громкие слова прослыл либералом и потому был призван в смутное время -- в градоначальники! {Ген. Баранов был назначен Петербург. градоначальником в марте 1881 г., после убийства Александра II.} Как градоначальник он принялся тотчас устраивать заставы и шарить по домам, а как либерал,-- ввел в систему обысков -- выборное начало (знаменитая комиссия 25-ти!) и взаимность.

Ермолов, -- как "человек жизни и практики" говорит об обращении к живым силам страны,-- а как чиновник и бюрократ -- обязуется искать эти живые силы в департаментах и затем -- не ниже первых трех классов по табели о рангах...