18 декабря
Выехав из Нижнего 29-го ноября {В действительности 27 ноября, как видно из отметки в записной книжке-календаре.} -- я около 2-х недель провел в Москве и Петербурге {В. Г. возвратился в Н.-Новгород 12 декабря (отметка в записной книжке). Поездка в Петербург была связана с делами "Русск. Богатства". В памятной книжке записано: 1-го дек. -- "Засед. редакц. комитета "Русск. Бог.", 3-го -- "Засед. общ. собр. пайщиков Русск. Бог.", 4-го -- "Второе собрание [пайщиков] Русск. Богатства. Окончат, выход Кривенка. Анненский и Южаков входят в редакцию". На этом же собрании В. Г. единогласно, по баллотировке, был избран пайщиком журнала. (См. письма В. Г. к жене от 3-го и 5-го декабря 1894 г.). С этого времени "Русск. Богат." перешло всецело в руки той группы писателей, к которой примыкал В. Г.}. По возвращении моем -- испытал, как и всякий приезжий из столиц,-- жестокий натиск обывателей: что нового в столицах, каковы слухи, кто выходит в отставку, какие признаки "нового курса", Дело, однако, в том, что ничего нового нет, никто еще не ушел, ни одна, можно сказать, административная щепка в России не передвинулась со своего места (если не считать Гурко {Иосиф Влад. Гурко, варшавский генерал-губернатор и командующий войсками варшавского военного округа. 6 дек. 1894 г. был уводен от занимаемых им должностей.} в Варшаве), и "новый курс" нимало не определился. Недавно штунда об'явлена сектой особо-вредной. Уже до этого об'явления в юго-западных губерниях происходили душу возмущающие насилия над штундистами,-- вредными только потому, что их проповедь и примеры их жизни -- сильнее проповеди и примеров их оффициальных оппонентов и преследователей. Недавно-же сожжены сочинения Г. З. Елисеева {Григ. Захаров. Елисеев (1821--1891), один из старейших и виднейших русских публицистов, сотрудник "Современника" и "Отеч. Записок" (последний журнал Елисеев редактировал совместно с Некрасовым и Салтыковым).}, изданные Солдатенковым. Цензура обещала ранее пропустить их с вырезками разных мест. Места эти вырезаны, а книга все таки сожжена.
В Москве -- студенческие беспорядки. Молодежь, чуткая, как и всегда, что-бы ни говорили об ней пессимисты разных лагерей -- волнуется толками и слухами, ожиданиями и надеждами окружающего общества. Только в то время, как общество поражено каким-то бессилием своего мнения и официальная его часть -- увлечена инерцией сервилизма до геркулесовых столбов, лести и ханжеского преклонения перед покойным императором,-- молодежь, как всегда,-- менее связанная житейскими отношениями и более честная,-- стремится высказать то, что у нее на душе. В ее среде были уже довольно бурные столкновения по поводу венка от учащейся молодежи. Потом ходили проекты адреса. У молодежи хватило такта воздержаться с ним в то время, когда труп Александра III был в Москве. Но затем -- все это опять зашевелилось. Очень может быть, что из этого ничего бы не вышло, кроме внутреннего брожения, если-бы слишком открытое холопство другой стороны -- не подлило масла в огонь. Эту неблагодарную (а может быть, впрочем, и очень "благодарную") роль -- взял на себя известный историк Ключевский {Вас. Осип. Ключевский, (1841--1911).}. Попович по происхождению, семинар по первоначальному образованию, человек даровитый и талантливый, но хитрый, неискренний и что называется -- сильно "себе на уме",-- он, говорят, метит в Победоносцевы. Может быть, это и неверно в частности, но несомненно, что вообще талантливый кутейник "куда-то" метит, недовольствуясь ролью ученого профессора, хотя-бы и очень популярного и известного. Популярность среди молодежи, снисканная между прочим смелыми и очень "либеральными" "морсо" его лекций,-- ему уже недостаточна. И вот,-- университетский либерал начинает показываться в люди в московских журналах в каком-то старинном одеянии: не то калика перехожая, не то смиренный монах. В голодный год он читал лекции о благотворителях древней Руси. Уже в этой лекции о....... {Пропуск у автора. Вероятно лекция об Иулиании Лазаревской, благотворительнице времен Бориса Годунова, продавшей все свое имущество для покупки хлеба голодающим. В 1614 г. причислена была к лику святых. (См. В. Ключевский "Добрые люди древней Руси", "Богословский Вестник" 1892 г. No 1 и отдельно, Сергиев Посад).} вместо прежнего бойкого слога, трезвых и порой метких характеристик -- меня поразил какой-то мироточивый стиль, во вкусе умиленного славянофильства. Так {В этом месте дневника пропуск в четыре строки.}......
Но это еще только стиль,-- и можно было сказать, как мне это и говорили, что он соответствует содержанию и что цель -- тронуть современных благотворителей, да еще "на Москве". Но затем перехожий профессор не довольствуется одним стилем, а пускает елея в самое содержание. В статье о Лермонтове, в "Русской Мысли" он начинает рядить Лермонтова в свою полу-фантастическую ряску. Автор Демона и Печорина, скептик, фаталист, байронист и протестант, игравший жизнью, как игрушкой и идеализировавший зло, как элемент раз'едающий житейскую пошлость его времени, -- под рукой почтенного профессора превратился в искренно и тепло верующего русского человека и разными витийственно-словесными хитросплетнями -- приводился к уподоблению с тишайшим царем Алексеем Михайловичем.
Все сие,-- определяясь постепенно и во благовремении -- привело ловкого витию и либерала университетских аудиторий, -- к положению наставника Георгия Александровича, ныне наследника. Но, конечно, и этого мало, тем более, что нынешний наследник очень болен и едва-ли когда либо будет фактически у власти. Перехожий профессор скидает еще оставшиеся либеральные ризки -- и является в полном облачении.
Молодежи то и дело говорят, что она должна сторониться от политики, и это разумеется правда. Но что делать, если политика не оставляет ее сама в покое. Что делать, если брат, сестра, товарищ -- то и дело пропадает куда-то "по недоразумению", если вся воспитательная система пропиталась неискренностью и шпионством, если, наконец, профессор с кафедры, вместо истории, читает дифирамбы ближайшему прошлому, благодеяния которого по меньшей мере спорны. Можно-ли требовать от чуткого возраста -- равнодушия ко всему этому, деревянного индифферентизма. Можно-ли удивляться, что перехожего профессора студенты ошикали на ближайшей лекци...
Затем случилось нечто еще худшее. Ключевский издает свою лекцию об Александре III-м, {"Памяти в Бозе почившего государя имп. Александра III" (Чтения Моск. Общ. Ист. и Древ., 1894 г. и отдельно Москва, 1894 г.).}а кто-то,-- может быть студенты, а может быть и не студенты,-- скупили около 200 экз. брошюры и на первой белой странице приклеивают басню Фонвизина "Лисица-Кознодей". Сочинения Фонвизина изданы недавно, в качестве приложения к какому-то иллюстрированному журналу, и никто не мог предвидеть, что одна из басен придется как раз по настоящей минуте. Басня начинается тем, что в лесу пронесся слух о смерти льва, царя скотов. Лиса прославляет его, как лучшего из царей, который
И скотолюбие в душе своей питал.
В нем лучшую себе опору почитал.
И т. д. Крот, слыша эти похвалы, удивляется их наглости, а собака отвечает:
...Чему дивишься ты,
Что сильному (скоту) льстят подлые скоты.
Все это, в связи с проектами петиции, раздражило московское начальство и, воспользовавшись предположением о сходке, которая могла и не состояться, оно наполнило университет полицией, которая переписала студентов, без разбора, не исключая и тех, кто был в лабораториях и на лекциях для занятий -- и из Москвы разослано не менее 40, а может быть и до 200 студентов.
Так начинается новое царствование. Склонности молодого государя, повидимому, направлены в сторону благодушия и доброжелательства. Но они еще ничем не проявились определенно; продолжается инерция старого порядка. "У нас правит еще пока -- труп Александра III",-- говорили мне в Петербурге. И нужно сказать, что это длится слишком долго. Ожидания потеряли свою свежесть, слухи, не получая реального выражения,-- вянут и смолкают, ожидание надоело,-- и когда я был в Петербурге -- самые слухи шли на убыль. "Да и кто это первый пустил, будто государь ходил по Невскому?" -- начинают спрашивать и не находят ответа... Правда, что Россия или вернее общество виновато само,-- потому что неискренность, условность и сервилизм перед недавним властелином -- сбивает с толку и заглушает самый голос жизни. Можно подумать, что Россия жаждет одного,-- продолжения старого: мужик хочет, чтобы его били, земство,-- чтобы его устранили, думы,-- чтобы их отдали в опеку администрации, разночинцы,-- чтобы их детей лишили права на образование, и вся Россия,-- чтобы на нее окончательно распространили правила усиленной охраны и без того устранившей законы в половине страны. Нужно очень умного и крепко убежденного человека, чтобы расслушать и разглядет истинные нужды всей России -- нужду в законности, в самоуправлении, в свободе мнения и инициативы,-- чтобы заметить все это сквозь густой туман условной лести и казенных умилений...
К характеристике Ключевского: в своей речи он сравнивает Александра III с -- Петром Великим. И тот и другой сблизили нас с Европой. Сравнение столь же удачное, как и приведенное выше сравнение Лермонтова с тишайшим царем. Петр Великий дрался с Европой -- и насаждал в России европейское просвещение и порядки. Александр III -- наоборот любезничал с Европой,-- в то же время вводя в Россию порядки азиатских деспотий и гоня просвещение...
Затем, мне невольно вспоминается еще один эпизод. Несколько лет [назад] в Москве был известный критик Георг Брандес. На обеде, данном ему кружком московских писателей и профессоров -- я впервые познакомился с Ключевским. Отведя меня в сторону,-- последний начал нападать на Брандеса с ожесточением, очень удивившим меня в человеке, все таки явившемся на этот обед. Он доказывал между прочим, что Брандес плохой историк.
-- Но ведь он главным образом критик,-- заметил я.
-- Критик не может быть не историком.
-- А Добролюбов?
Ключевский привел какое-то хитросплетение для оправдания Добролюбова в том, чего не прощал Брандесу. У нас это как-то иначе выходило,-- по его словам. А затем он окончательно удивил меня следующим рассказом.
-- Сунулся тоже ко мне третьего дня там-то (не помню уже теперь, где это было). Шпрехен зи дейч? -- "Нейн". Parlez vous franèais?-- "Нон. Солеман рюс". Небось отскочил,-- заключил российский профессор рассказ о своем разговоре с профессором иностранным.
Я отошел, удивляясь и недоумевая: неужели это я имел честь беседовать с "известным, талантливым и популярным ученым"?..
Свободное копирование
