Дневник (1893-1894) - 80

7 ноября

Сегодня получил письмо Александра Ив. Писарева {А. И. Иванчин-Писарев, журналист, деятель эпохи "хождения в народ", член редакции "Русск. Богатства", заведывавший хозяйственной частью журнала.}. Моя книга "Голодный год" выпущена в продажу. Я и доволен и недоволен. Доволен потому, что она чуть не погибла, висела на волоске,-- и все таки вышла, и все таки хоть что-нибудь в ней сказано из того, что у нас погибает в цензуре {Главные затруднения к выходу книги были созданы цензором Позняком, вновь назначенным в Гл. Управление по делам печати. В результате подан. им докладной записки Цензурный Комитет принял решение не пропускать книгу "В голодный год"; она была пропущена только благодаря вмешательству члена совета м-ра вн. дел А. И. Деспот-Зеновича (бывш. участника эпохи реформ). Подробности этого инцидента В. Г. впоследствии изложил в своих очерках "Земли! Земли!", в гл. IV. "История одной книги".}. Но мне грустно видеть, как она неполна и бледна. Да, к удивительным приемам приходится прибегать нам, чтобы сказать хоть что-нибудь. Если земский начальник вор -- этого сказать нельзя, хотя-бы были ясные доказательства. Железнов {Земские начальники в Лукояновском уезде, где В. Г. вел в 1892 г. практическую работу по оказанию помощи голодающим.} -- был настоящий червонный валет. Бестужев {Земские начальники в Лукояновском уезде, где В. Г. вел в 1892 г. практическую работу по оказанию помощи голодающим.} --глуп, нахален, легкомыслен, кроме того, взяточник, охальник с бабами, буян и грабитель. Все это я могу доказать сотнями фактов. Но это -- слишком резко, и потому я вынужден писать только о легкомыслии -- и то трепещу, что книга погибнет. Пушкин -- взяточник и организовал систематическое закрепощение населения, пользуясь своей властью сначала земского начальника, а теперь предводителя. Он ворует церковные деньги, покрывая одну растрату (продов. денег)-- другими злоупотреблениями. А я вынужден (опять имея доказательства) -- писать о его "жесткости" и нерадении, как будто все дело только в этом. И т. д., и т. д. Я едва провел указание на то, что слышал на сходах "глухой ропот", тогда как в действительности в народе кипит уже пламенная ненависть против этих "господ", ненависть, не находящая пока исхода, и тем более опасная, что законного исхода ей нет. Еще на днях я получил анонимное письмо из Лукояновского уезда, где сообщается о грабеже предводителем Пушкиным церковных денег. Факт этот известен мне и из других источников, но будь у меня в руках документальные доказательства,-- я все таки не могу этого обнародовать. "Факты слишком резки",-- вот что слышишь от редакций. И никто не боится, что факты именно слишком резки в действительности, что целые массы раздражаются ими и накопляют чувства вражды и ожесточения. Лишь бы эти резкие факты не появились в газетах, чтобы о них не узнали именно те, кому все это должно-бы служить предостережением...

Недавно в Одессе разыгрался следующий эпизод. "Одесский Листок" пригласил сотрудника "Московского Листка" В. Дорошевича {В. М. Дорошевич, известный впоследствии фельетонист, автор книги "Сахалин". Резкая характеристика его личности, данная В. Г. Короленко в настоящей заметке, относится к началу литературной карьеры Дорошевича, когда он сотрудничал исключительно в органах уличной "мелкой прессы" ("Московск. Листок", "Петерб. Газета" и др.) и проявлял полное безразличие в отношении общественных и литературных взглядов. В тексте настоящей записи в трех местах Ред. Комиссией опущены некоторые резкие выражения.} к себе в роли фельетониста. Это человек с несомненным талантом, но истинный "сын своей матери", уличной прессы. Хлесткий, подчас остроумный, совершенно лишенный "предрассудков"... Гордость этих господ состоит в том, что они могут "разделать" кого угодно и за что угодно. Здесь не спрашивают ни убеждений, ни совести, ни защиты тех или других интересов. Прикрыв свой тыл от цензуры отменным улично-демагогйческим патриотизмом (Пастухов {Н. И. Пастухов, редактор-издатель "Московского Листка".} награжден медалью за литературную деятельность!) -- эти господа не заботятся ни о чем более. "Разделывать" -- это их ремесло, и они прежде спрашивают, кого нужно оплевать, а уже после подыскивают резоны. Дорошевич только приехал в Одессу, как ему тотчас-же представился случай: городской голова Маразли праздновал свой юбилей. Маразли очень популярен и, говорят, действительно порядочный человек. Оплевать именно уважаемого человека -- это эффектно, это дает розничную продажу. К тому же Маразли городской голова, а с городскими головами провинциальных городов эти господа привыкли не церемониться (все таки -- самоуправление). И Дорошевич разделал Маразли так, что гул пошел по Одессе.

Это первый акт. Герой московской уличной прессы,-- начавшей карьеру с заведомого шантажа и дослужившейся посредством консервативной демагогии до высочайших благодарностей и орденов,-- ступил на новую, не совсем правда девственную уже -- провинциальную ниву. Явление неизбежное и лекарство против него одно: развитие вкусов и гражданского чувства в читателе. Общественным деятелям придется привыкать к самой бесшабашной насмешке, если в ней нет клеветы, а обществу придется учиться различать серьезные обвинения от зубоскальства.

Но в Одессе есть "власть" в лице Зеленого {Зеленый -- одесский градоначальник.}. Это -- полусумасшедший моряк, ругающийся, как пьяный матрос, самодур и грубиян. Он воюет с евреями и гимназистами, которые порой забывают снимать шапки, не зная его в лицо, и оскорбляет всех, кто имеет к нему дело, направо и налево. Одесса полна самых порой возмутительных рассказов об его выходках,-- и это все терпится благодаря некоторой легенде. Говорят, будто Зеленый "лично известен" и будто про него спрашивают: "а что мой Зеленый все так же ругается?" Вследствие этого, Одесса считает, что пошлые грубости этого бурбона как бы узаконены.

Этот-то господин вызвал Дорошевича вместе с редактором Навроцким вскоре после появления фельетона в "Од. Листке" (26 сент. 93, No 248). Явились. Дорошевич, повидимому, больной, хромой -- явился с палкой. Это прежде всего вызвало громы администратора, сознающего вероятно инстинктивно опасность от близости палки при его официальных приемах.

-- Зачем палка? Палка зачем?

-- Я болен.

Городовые кидаются, происходит возмутительная сцена: у больного вырывают насильно палку.

-- Болен, а пишешь такие фельетоны, мерзавец. Вон в 24 часа!ъ

Я передаю эту сцену еще в значительно смягченном виде. Как бы то ни было -- воля одесского самодержца тотчас-же приведена в исполнение и Дорошевич выслан, а в Ведомостях Одесского Градоначальства явилась заметка, в которой ко всеобщему сведению опубликовано, что его пр-во "изволили сделать (буквально) редактору и сотруднику "Од. Листка" строгое внушение".

Интересно опять в каком виде является этот факт, достойный турецкого баши-бузука, -- на арене нашей гласности.

Вот выдержка из газеты: {Из какой газеты взята эта вырезка -- не указано.}

"Вестник Европы" касается инцидента с сотрудником "Одесского Листка", которому вместе с редактором, как мы уже сообщали в одном из последних номеров, был сделан выговор местным градоначальником за напечатанную в газете с разрешения местной цензуры статью. Журнал находит, что помимо вопроса о праве администрации делать внушения редакторам и сотрудникам повременных изданий, сообщение возбуждает еще немало других недоумений.

Что мог сделать в данном случае одесский градоначальник?

"Запретить или приостановить издание газеты губернатор или градоначальник не в праве; но ведь он не в праве и делать внушения -- а между тем их делает; ergo -- ничто не гарантирует редактора и от запрещения газеты. Кроме того, губернатору и градоначальнику принадлежит, если не de jure, то de facto, обширная власть над личностью обывателей; от внушения, если оно окажется недостаточным, недалеко быть может и до других мер, более энергичных. Сегодня приглашенный для выслушания внушения редактор, завтра может быть приглашен для выслушания приказа о выезде из города... Положение нашей провинциальной печати и без того уже крайне тяжело; неужели необходимо усложнять его дамокловым мечем административной высылки".

И на том спасибо. "Вестник Европы" сумел выработать себе какой-то особенный тон, которым говорит порой очень по нашему "смелые" вещи. Это несомненная заслуга и я воображаю, как удивляются теперь одесситы: писать так о "лично известном"! А между тем, -- как сгладился, как смягчился, как даже извратился этот изумительный в культурном все таки обществе факт! Можно подумать, что Зеленый сделал свое "внушение" в тоне оффициальной заметки "Губ. Ведомостей". И никто -- ни обиженные, ни посторонние, -- не смеют рассказать о грубом оскорблении редактора и сотрудника, об извозчичьей брани, о зверском насилии над больным человеком, об этом "буйстве" в официальной приемной, учиненном над больным!

Особенная ирония российских судеб в данном случае заключается в том, что тот-же Дорошевич сам постоянно прославляет "в принципе" (если тут приложимо это слово) подобные начальственные приемы. Он работает и у нас, в "Нижегородской Почте" (ярмарочный уличный листок) и с восторгом не раз приветствовал такие же произвольные меры Баранова и других начальников-соколов. Он не ждал, разумеется, что в иных случаях демагогический патриотизм не защитит от начальственного натиска и сотрудников уличной прессы!

Уже в 94 году мне передавали, что Дорошевич живет в Одессе, во всяком случае, продолжает работать в "Одесском Листке" и... в своих фельетонах порой расточает лесть по адресу Зеленого {Последний абзац приписан автором впоследствии.}.