5 (17) октября
Беседа с диаконом (белокриницкой иерархии). Человек пожилой, блондин, с усталыми голубыми глазами, говорит тоже как будто слегка устало и тоном человека, видавшего много видов, но мало толку: -- А! у нас тут 77 вер!
Я спросил, по правилу audiatur et altéra pars {Выслушай и другую сторону.},-- насчет собора 72-го года, и правда-ли, что молокане вышли победителями.
-- А! писано об этом в ведомостях... Победили, победили. Как победили! С ними не стоит и разговаривать, и спор иметь, потому что они кроме евангелия, ничего не признают. То как с ними и спорить. "Покажите в евангелии на счет икон". Ну, в евангелии нет, а писание ясно доказывает, что было поклонение. Смотри у Игнатия Богоносца насчет креста. А! Что! -- не понимають!.. Не стоить и говорить с ними.
-- А все таки, каж же этот собор устроился?
-- А видите. Был тут Иван Иванов один, Федоров по прозванию. Сынок его Мих. Ив. и по сей час жив. Так он устроил. Он, видите, был себе у турок, в конаке, а русской стороны представитель, не то что от молокан, а от всех. Имел у паши силу,-- и устроил. Ну, спорили, конечно -- с ними никак не сговоришь... Например,-- только вопросы, вопросы, да крик, а сказать не дадут,-- так галдеж. А сам паше сказал, что липована хочуть сделать революцию и книги все из монастырей принесли, то чтоб забрать... Наших и забрали в конак с книгами, да греки заступились. Тут уж и вправду -- мало революция не сделалась. Подступились к конаку,-- паша рад был" что выпроводить удалось наших. Уходите только, и с книгами с вашими.
-- Так это потому греки порезать молокан хотели?
-- Не то. Они еще раньше кинулись за оскорбление креста. И опять богородицы они не почитають.
-- Но ведь Христа признают?
-- Христа признають. Такой дають пример, как кошелек с золотом. Сила не в кошельке состоить, а в золоте, а как золото вынял, то кошелек хоть брось. Ну греки действительно с ножами кинулись. Да опять нельзя им никак порезать, не знают кого: и молокан у поддевке, и липованец у поддевке. "Покажите, кого резать, кого резать". А! Кто там станет показывать... Ну, а все таки с этих пор от них много отшатнулось, тем более -- тоже и они разделились: одни признають крещение, другие отвергають. И насчет слабости: пошло и у них, без прикрытия, как и у других...
Насчет монастырей о. диакон самого нелестного мнения, не различая вер и не щадя своего (белокриницкого) Славского. В Чолыке (Чолык-дере) уж нечего и говорить. Афанасия (основателя) турки хотели судить за безнравственное сожитие с монахинями. Откупился, а все таки известно. Человек был гладкий, толстый, крепкий: монашки его и в постель клали и в ванну и из ванны... Ну, и прочее. Потом Филимон у них священствовал, теперешний игумен в Савуле. Так уж румыны его вывели, назначили священника женатого, семейного, и самый мужской монастырь отвели подальше. А! Что толковать. В Славе женская обитель -- в селе, а мужская версты три. Строилась церковь, и я был строителем. Ну, я тут, да еще подрядчики, да плотники. Смотрим -- все монашки шныряют по кельям: то белье мыть, то полы, то еще что... Стали мы покалывать им глаза... Так после того один (NN имя рек) и говорит раз:-- А скоро вы, проклятые, эту церковь кончите? -- Да что, говорю, ведь церковь, не сарай, кой как не состроишь. Да тебе что? -- Да то, что измучили нас. Вы, проклятущие,-- с'ездите к женам, да и назад, а нас сколько времени держите. Сам знаешь,-- не может мужской монастырь процвести без женского... Возьми хоть в белой Кринице. Есть мужская обитель, да и женская тут-же,-- вот и процветают. А вы нам вовсе свет закрыли, проклятые.
-- Откровенный!
-- Да, бедовый старик был,-- не без того, чтобы и пошутить любил, а оно все таки и от правды видно недалеко. Как назначили мы день от'езда, то еще и не выбрались, как уже монашки ринулись туда. И-и! Не дотерпели, не дали и уехать: пошло это по кельям шнырять... Тьфу! Думаю, в России все таки построже.
-- Не очень. Да ведь и у вас не всё так.
-- А пожалуй и всё. Вот федосеевское общежитие есть за Сариком... лица не моють, волос не чешуть, ходять в белых рубахах, да в портах. Что! Наружное дело, а тоже... Был Кокош, румынский монастырь,-- те хорошо жили, строго и в братолюбии. Так тоже...
-- А что?
-- Да выискался такой, растолковал братии. Что такое, говорит, игумен у нас строжится, клобук задрал кверху, начальствует. А по древнему-то уставу, в обители все равны, все братия. Ну, те уразумели. Стерли того игумена, этого посадили. Ну, он им в три или сколько там лет столько долгов на обитель накатал, и до сих пор не поправятся. Спихнуло его начальство, с тем что не быть ему игуменом до конца дней. А ему что,-- набил карманы... А братия, как попробовала этой жизни, то уже и других никого не слушают. Рушилось все прежнее иноческое житие. А,-- не те времена. Старики и то говорят, как станут при них толковать, почему высшие лица не наблюдают: "да вы что думаете, прежде этого не было? Было,-- с Екатерины. Еще в Черниговской губ. дана свобода строить обители рядом. Вот раз заметили -- к одному пробегла. Ну, стали говорить: это как,-- чтоб этого не было. Пришли в келью: так и так, куда спрятал? А старец говорит: что вы, братие, это вам от греховных мыслей так у глазах представилось. А если-же такая на меня по грехам напасть,-- то смотрите всюду. Искали, искали,-- ничего! Ну, да нашелся такой,-- может и сам когда делал то же. Вот что, говорит,-- а нет ли у него потайного какого места. Отодвинули постель, а там дощечки этакие, отдельные. Подняли,-- а у него подполье, каморочка и она лежить в одной рубашечке. Ну, сделался шум, выволокли ее, бить. А она кричит, что и по другим кельям также. Ну, кинулись по другим, а ее отдали двум слепым монахам караулить: где-же углядеть. Она через забор,-- и была такова. Слепые кидаются,-- вот она была, вот она была,-- а уж ее и нет следу... А,-- бывало это давно...
Прежнее житье в Добрудже,-- было не житье, а попросту сказать земной рай. Населения этого было -- пространно. Рубать лес -- свободно, брать землю,-- где хочешь, нашел себе лужок -- коси! Подойдет время гарманить,-- приходит доверенный человек, отсчитывает 9 снопов тебе, десятый береть, зарубить на бирку,-- вымолотишь,-- отдавай...
-- А суд?
-- А что. В конаке просто было, такого правосудия нигде не было и не будеть. Вот приходить жалуется: побил меня Иван по морде. Дають ему заптия,-- иди, приведи.-- Побил ты его по морде?-- А, побить таки и побил, потому что был пьяный.-- Пьяный? Так что же ты своей головой о печку не стукаешься, а непременно пьяный в чужую морду попадаешь?.. Плати лиру.-- Эффенди, эффенди,-- да у меня нету, я бедный! -- А, бедный, а пить так не бедный, на вино себе имеешь... Давай 80 лев.-- Эффенди,-- нету-же у меня.-- Давай 70, ну 60, ну 50,-- это уже только половина.-- Нету.-- Сорок, 30, 20... Нету? Ну, слушай,-- Семене, он тебя крепко ударил?-- Да таки засветил, что искры посыпались...-- Ну, так дай-же и ему как раз так, и ступайте миритесь.-- Вот это был суд какой. А за пашпортом бывало придешь.-- Эй, кто там есть? -- А что надо тебе? -- А пашпорт надо.-- А кто ты такой, как тебе на имя? -- Григорий! -- А отца как звали?;-- Федос! Вот сейчас на колено присел, поскрыпить, поскрыпить пером,-- готов пашпорт Григорию Федосову.
-- А бакшиш, взятки брали?
-- Э, какая взятка,-- франок один, то уже большая взятка. За порубку лесу как возьметь франок, то еще наставление даеть: ты бы, скажеть, вот какой дорогой ездил, что тут ездишь...
Народ здесь сбродный, вот главное дело. Идеть каждый из Рассеи: вор, разбойник, монетчик. Печатников много у нас было тоже. Теперь вот хоть монетчиков мало, а было так, что он монах, а он себе монету чеканить, да еще какую... Вот недавно еще ушел от нас один, Алексей. Тоже монах, а ничему не верил. Как начнеть бывало ругать все веры, только послушай. Да ты то сам какой-же? -- А я, говорит, такой, что уйду от вас в томские леса...
-- Это зачем так далеко?
-- Там еще для нашего брата дураков много осталось, как все равно рыбы у лимане. А здесь уже народ сам подлец такой изделался, что никуда не годится. -- Что же ты в томских лесах станешь творить? -- Святость разводить, об антихристовой печати проповедовать. Все теперь, братие, антихристовой печатью печатано, в ней-же погибель и геенна, наипаче же сторублевки.-- Охти, грехи, а у нас их сколько-то было, что делать.-- И-и -- не тронь, чадо, тащи сюда, я тебя ослобоню от погибели. Принесеть. Клади вот сюда, в кишеню, да смотри как нибудь не того, не задень ею проклятущею моей руки, чтобы и мне не погибнуть.-- А что ж ты с ею сделаешь? -- В лес выйду, то вместе с хламидою спалю... Вот как...
Свободное копирование
