21 августа (2 сент.)
Чикаго 14-й день.
Осматривал выставку, познакомился с Каменским {Ф. Ф. Каменский (1836--1913), известный русский скульптор. В 1873 г. переселился в Америку и некоторое время был фермером во Флориде.}.Да, русский человек -- интересный человек. Каменский -- талантливый скульптор, бросивший скульптуру для земледелия и притом в Америке. "Трудами рук своих" он кажется только и нажил, что большую яму на лбу (лошадь лягнула), которая удивляет своей глубиной на живом все-таки человеке. Теперь он распорядитель русского отдела изящных искусств. Расказывал кое-что интересное. Между прочим: картины русские нравятся и привлекают внимание. Наш отдел -- один из посещаемых. Кое-что можно-бы и продать,-- но цены не выставлены и неизвестно, какие именно продаются. Когда с его слов об этом написал корреспондент "Нового Времени", то К. Маковский возражал, что это не может быть. А между тем цен до сих пор нет и его собств. картина (Ромео и Джульета вызвала вопрос о цене, на который Каменский не мог ответить. Особенно нравятся: Семирадский, Репин, Крачковского "Новая луна" и "Вечер", Айвазовский,-- впрочем последний -- публике. Художники говорят, что все это несколько слащаво и шаблонно, что и правда. Картин Айвазовского много -- и все в одних тонах. Окрестности Малаги и Парфенон, Неаполь, Ялта, Венеция и Бахчисарай -- помещены под одинаковое небо, укутаны одним воздухом, освещены одинаковым светом. Шаблон слишком ясен и та немалая доля поэзии, какая заключена в "настроении" этих картин,-- ничего не выигрывает от повторения. Отношение художника к природе всегда более или менее определенно, но диапазон его цветов, если так можно выразиться, должен быть настолько широк, чтобы в единое настроение вмещалась возможно разнообразная область внешнего мира. Айвазовский уже не изучает давно; его отношение к природе уже не только определенно, но и узко. Мы знаем хорошо поэзию его красок, но мы не узнаем ничего нового о природе, на основании его "настроения". И понятно, что опытный глаз, умеющий читать краски,-- быстро утомляется все повторящейся гаммой цветов.
Выдаются: Бодаревского -- Свадьба в Малороссии, Ендогуровых И. И. (масл.) и С. И. (акварели), Крыжицкий (пейзажи), Маковский Влад. (очень нравятся Курильщики, Рынок в Москве -- не так), Мясоедов (Бегство Дм. Самозванца -- плоховато, Жатва -- превосходно!). Обращает внимание -- Пугачев Перова, Иван Грозный и Василиса Мелентьева -- Седова. С любопытством останавливается публика около Софьи Витовтовны (Чистякова), срывающей с Василия Темного пояс Дм. Донского. Бруни (No 237), Кившенко -- пейзажи (кратер Ледиази,-- много жизни и света), Крамской -- портреты. Разумеется -- Запорожцы Репина -- одна из great attraction {Больших приманок.}. Я смотрел на публику и редкое лицо не распускалось в улыбку, при виде этого могучего смеха в красках. Интересно, что г. Каменский (выбор распорядителя оказался очень удачен) с беспристрастием, поистине весьма уместным, отнесся с одинаковой любовью и к Репину и к Семирадскому. Картины эти висят друг против друга, во всей своей эстетической и бытовой противоположности, доказывая еще раз старую истину, что -- все роды хороши, за исключением скучного. Мне -- гораздо меньше нравится Фрина,-- но нельзя не признать могучего таланта, залившего такое огромное полотно такой огромной массой света и блеска, такими чудными формами. Христос у Марфы и Марии -- написан тоже отлично, виртуозно передана игра света, прорывающегося через зелень и играющего на камнях и лестницах. Превосходно, но -- слишком много самых живых и ярких солнечных пятен и пожалуй -- слишком мало Христа. Виртуозность несколько преобладает над сюжетом. Это еще хорошо для Фрины,-- но для Христа хотелось бы, чтобы внутренний свет мысли заставлял забывать о совершенстве техники, а здесь прежде всего -- пятна и уже потом фигуры. И все говорят: "ах какие пятна!". Редко: "ах какой Христос!". Ну, а это -- едва ли то, что нужно. В картине Репина -- смех есть прежде всего смех, и уже после мы заметим некоторые технические несовершенства освещения. Не важнее-ли еще, чтобы мы прежде всего увидели Христа на картине Семирадского и уже после -- совершенство его красок?..
Во всяком случае -- что-бы ни говорил Стасов {Влад. Вас. Стасов, археолог и писатель по вопросам изящных искусств.}, a картина Семирадского привлекает общее внимание. О К. Маковском нужно сказать тоже, что о В. Маковском.
Нечто об импрессионизме. Откуда он взялся? Каменский передавал со слов франц. художника и знатока-критика. Явилась новая теория цветов, признающая не семь, а три основных цвета. В виду сего -- художники-импрессионисты решили употреблять только три краски, а остальное получать из их смешения. Это, конечно, вопрос техники и в этом смысле -- большое недоразумение. Художники плохо вдумались в физику и совсем не приняли в соображение химию. Простой цвет -- одно, но простая краска -- другое. Простых красок нет или почти нет. Желтая или синяя -- она все таки химически сложна и порой зеленая готовая краска -- проще по химическому составу, чем зелень, составленная из двух простых цветов,-- т. е. синей и желтой краски. М. тем -- импрессионисты изгнали цвета и оттенки и ограничиваются тремя красками! Конечно, Паганини играл и на одной струне, но не все же Паганини в музыке, как и в живописи. Таково будто-бы основание импрессионизма,-- в плохой физике! Конечно, это только одно из оснований. Школа не могла-бы создаться на этом, и к технике присоединилась психология. Импрессионист не даром изгоняет оттенки цветов: он ловит основной цвет предмета, как и основной тон настроения и чтобы его подчеркнуть, схватить быстрее, выдвинуть рельефнее -- устраняет оттенки реального предмета: в плохих подражаниях, как всегда,-- является reductio ad absurdum. В школах норвежской и датской, но особенно шведской -- как еще молодых и недавно еще избавившихся от италианского пленения, можно видеть именно это полезное преувеличение. Вот например -- вечерний пейзаж. Вдаль уходит река, в реке отражаются оба берега -- так, что поверхность как бы отрезана с обеих сторон черными тенями, с'уженными в перспективе. Берега утонули в тени, река просвечивает резкой полоской, на темном берегу -- лежит женская фигура, тоже неясно рисующаяся в воздухе. Мотив -- эффект почти чорных теней и мерцание реки... Исполнение: тени детски, почти математич. правильны (устранены оттенки очертаний), небо не натурально холодно-сине (устранены оттенки цветов), фигура -- наляпана с лубочной упрощенностию: синё и невырисовано; вместо трудно уловимых, но все таки живых очертаний, лежит куча платья, в которой ясно проглядывают только широкие мазки почти малярной кисти! И такой вывесочной мазни -- не мало. Удивляешься, как это принято на выставку, а еще 10 лет назад -- над этим-бы просто смеялись, теперь это -- школа. И действительно есть случаи, когда художник очевидно мог-бы написать нечто, хотя и не особенно выдающееся, но хоть порядочное в общепринятом роде. Так г. Viggo Pedersen, датчанин, выставил италианский ландшафт (No 142),-- который, конечно, не доставил-бы ему известности, но по крайней мере сошел бы среди остальных. Но г. Виго Педерсену угодно было к этой "средственной" картине прибавить еще 3, представляющих возмутительную мазню,-- просто полотна, измазанные грязью (в особенности нечто, названное им The Wather Mill, No 139).
-- Или у норвежцев No..... гамак и дама. Гамак -- какой-то чертеж в черных линиях, дама вымазана известкой и берлинской лазурью, заимствованой у прачек.
Невелик, но хорош польский отдел, о котором надо сказать отдельно. (Народность в нашей и западной живописи).
Свободное копирование
