28 июля (9 авг.)
4-е сутки в океане.
И бысть вечер и бысть утро -- день 5-й. Вечер (вчера) сносный, но утро серое, дожливое, туманное и с сильнейшим ветром. Вчера ветер переминился, на противуположный, как будто какое-то дружеское божество хотело успокоить океан. Но сегодня опять S.-W. вернулся с прежнею и даже большею силой. Уже с утра часа в 4 наш американец выбегал из каюты и жаловался, что его схватывает. Меня так кидало в постели, что я совсем не выспался. Палуба мокрая, матросы в непромокаемых платьях натягивают тенты и расставляют стулья. Океан в молочном тумане -- напоминает мне недавно виденные английские марины -- с попытками изобразить нечто подобное: туман как молоко, из тумана чуть выделяется океан, с легко намечающимися морщинами волн. Только там на картинах -- это бледно и безжизненно, а здесь полно ветра, движения и шума. Англичане всё берут море издали,-- а оно и интересно и понятно только тогда, когда вблизи вы видите живую волну на первом плане. Это отлично понял Айвазовский: у него всегда впереди этой бесчисленной рати -- идет волна-герой, со своей собственной, индивидуальной физиономией, с блеском и плеском, с массою просветов и глубоких теней, со всей игрой глубины и прозрачности. А фон, толпа отдаленных волн -- назади лишь оттеняют роль передовых... Это придает картинам Айвазовского особенный драматизм и оживление, которые совершенно теряются, когда океан трактуют издали, лишь как безличную толпу волн...
Мы всё крепимся. Сегодня качка боковая сильнее всех предыдущих дней. Во время утреннего завтрака на столе, кроме обычных закраин, поставлены еще по две перегородки в середине. Ходить трудно: С. Д. уже упал раз на палубе. Налево среди волн был виден пароход в одном с нами направлении (перед обедом). Писать трудно. Дописываю впечатления этого дня -- уже на утро следующего. Согласно предсказанию капитана -- в половине дня ветер переменился -- в N.-W. Я ждал, что от этого волна станет меньше, но океан как будто освирепел. Его синева вся взломалась белыми гребнями, волны все выростали, кидаясь теперь на правый борт. К обеду качка стала сильнее, чем во все предыдущие дни, передняя часть корабля с передним мостиком все время виднелась сквозь брызги и пену, потом волны стали хлестать уже из середины бортов на нашу верхнюю палубу. Когда мы с С. Д. ради гимнастики вышли на ту сторону, нас сразу-же обдало целым ливнем, от которого мы едва успели спастись за лодку. Когда и после этого мы не ушли,-- ветер схатил у меня с головы шляпу и произведению Мориса из Москвы (на Тверской) пришлось бы погибнуть в волнах Атлантич. океана,-- если бы перелетев через рубку и капитанский мостик,-- она не запуталась в снастях. Когда я явился без шапки на ту сторону,-- публика встретила мое появление сочувственным смехом. Шляпа оказалась в руках какого-то старого джентльмена.
А волны все сильнее. Справа, под ветром -- это целые холмы. Один раз мне показалось, как будто что огромное, сознательно-злое ринулось на Уранию, подымая ее плечом и на палубах поднялось смятение. Все, стоявшие на ногах, оказались у веревки, протянутой вдоль бортов, и даже стулья с сидевшими на них сдвинулись. Страшно глядеть на эти волны, на эту изборожденную синеву, взлетающую с необычайной быстротой кверху, и не менее быстро опускающуюся книзу. Вот-вот кажется борта зачерпнут волну -- и вдруг вас кидает в другую сторону, горизонт падает, вы подымаетесь и только небо видно из за бортов. Минута и опять волны вот-вот вскочат к вам... Есть от чего закружиться голове.
Мне было интересно наблюдать горизонт: повидимому -- он не далеко. По крайней мере он не представляется теперь прямой линией: на нем то и дело встают холмы, точно спина кита вдруг поднялась на этой черте, поднялась, постояла и упала. И вы видите даже белый гребень взлетающий к небу.
Но все таки -- наиболее величав и грозен океан у самого корабля. Вы видите, как огромные холмы, разделенные долинами, мчатся навстречу, но корабль посылает на них с своей стороны встречный вал... Несколько секунд яростной борьбы, шум и плеск, туча брызгов и пыли -- и затем широко, далеко, вся блестя и шипя отлетает белая пена, живая, говорливая, подвижная. Взлетая на десятки саженей, она покрывает клокочущей разбитою массой соседние волны, а корабль опускается грудью в новые гряды...
Красиво, но беспокойно. К счастию, мы еще не потеряли способности любоваться этой красотой, но сегодня, более, чем когда вспоминаем о могуществе Нептуна. Под вечер ветер еще крепнет, волна еще выростает, морская болезнь опять валит свои жертвы. Океан теряет синеву, теряет краски. Хотя тучи расходятся и в небе из-за облаков проступает синева, -- но море бледно, пена валов не сверкает и вечером -- нет в море огоньков. Только ветер ревет, визжит в снастях, шипит по бортам и воет в трубах... Наша знакомая, закутанная пледами, сидит в ряду других дам, томных и бледных. Мужчины ходят шатаясь и выплясывая, чтобы согреться. И только моя соседка по столу, тоненькая красавица ходит под руку с каким то верзилой, как ни в чем не бывало, и так приятно раздается в темноте ее нежный, но смеющийся и веселый голосок...
Мне казалось, что мы испытываем чуть не бурю, но капитан находит, что это только веселый ветер (merry wind), а матросы называют это brease (бриз). За этим следует еще "свежий ветер" и потом gell (гелль), нечто в роде шторма или бури. В зимние бури, -- говорил капитан,-- лодки стоящие на нашей верхней палубе, погружаются в воду и тогда приходится менять курс. А в этот веселый ветер капитан распорядился еще поставить парус. Темные силуэты матросов появились на мачте, свисток, и вдруг связанный до сих пор парус стал расправляться, ветер ринулся на него, он забился как крыло подстреленной птицы и над пароходом понеслись тревожные звуки, точно ряд пистолетных выстрелов. Но блоки, под жалобный, в роде нашей дубинушки, припев матросов, тянут парус все выше и вскоре к целой симфонии диких звуков, сопровождающих нашу Уранию в океане, -- присоединяется глубокий гул ветра в раздувшемся парусе.
Свободное копирование
