Война шла к концу, но впереди были трудные дороги, и никто не знал, кому суждено дожить до победы...
Мы с нетерпением ждали писем от папы. Они приходили довольно регулярно и были оптимистичны. Папа старался намекнуть нам, где он находится. Пользовался он "эзоповским языком". Еще в Омск писал, например, что "слушает курских соловьев", и мы понимали - папин госпиталь в Курске.
Так же напряженно встречали почту тетя Ида и Розочка. Вести от Сашеньки были редкими. В сентябре сорок четвертого года задержка была особенно продолжительной. Тетя Ида не умела читать, но письма с фронта узнать было просто. Фронтовые письма имели вид треугольника и приходили без марок. Очередной треугольник принес тревожное известие. Письмо было написано медицинской сестрой под Сашину диктовку. Он сообщал, что попал в госпиталь после ранения в живот. Саша просил прислать ему лекарство. Не помню точно, о каком именно препарате шла речь, но это было противовоспалительное средство. Реакция тети Иды на письмо была очень тяжелой... С большим трудом раздобыли лекарство, и несколько порошков вложили в конверт отправляемого письма вместе с запиской. Записка адресовалась военному цензору. В ней содержалась просьба пропустить вложенные в конверт порошки, предназначенные для раненого бойца... Дошли эти порошки или нет - не знаю.
Все мы понимали серьезность положения. Розочка хотела, чтобы любые новые известия попадали к ней до тети Иды. Мы следили за почтой и предъявляли ее только после возвращения Розочки с работы. Но однажды тетя Ида опередила меня. Она узнала письмо из госпиталя и потребовала, чтобы я его немедленно прочел. В квартире больше никого не было. Я вскрыл письмо и с первой строки понял, что прочесть его вслух не смогу... Я сказал, что мне не разобрать почерк, и побежал за Розочкой. Не помню, как я добежал до банка и сообщил Розочке о смерти Саши... Не буду писать о нашем возвращении в Лештуков переулок...
Свободное копирование
